Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: библиоманы, библиофилы, коллекционеры
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
В семи главах, с прологом, вставными историями и эпилогом.
Пролог. Три встречи,  которых не было.
Сэр Томас Филипс (1792 — 1872) собрал самую большую и самую значительную коллекцию рукописей, когда-либо находившуюся у частного лица в Европе. Подчеркиваю — рукописей. печатных изданий у Филипса было очень много, и среди них — ценнейшие и редчайшие, но все же в этой области соперников у него хватало. Понятие самый вообще рискованно применять к библиофилу — всегда оказывается кто-то чуть-чуть «более самый». Но равных Филипсу коллекционеров рукописей все же нет. В 50-х годах нашего века Алан Манби, библиотекарь Королевского колледжа в Кембридже, библиофил, обладатель любопытной этнографической коллекции, написал самое подробное (тоже вне всякой конкуренции !) исследование о «профессиональном» коллекционере, когда-либо существовавшее в литературе *.
(* Munby А.N.L. Phillipps Studies. Ч. 1 — 5. Cambridge, 1950 — 1960).
Пятитомник Манби, можно сказать, вот-вот обрушится под тяжестью документов, в него включенных. Этим автор обязан был своему герою: к любому клочку исписанной бумаги Филипс относился, как мусульманин к Корану,— со священным трепетом. В годы молодые он в буквальном смысле не гнушался подбирать за мусорщиками. Сколь невероятным ни покажется это, все, что он отыскал и купил,— от неподъемных, закованных в железо, а иной раз и в серебро, фолиантов до счетов переплетчика — сохранилось. Личные документы Филипса в конце концов попали в Оксфорд. Пять томов «Изучения Филипса», изданные Манби,— бездонный кладезь для тех, кто хочет в подробностях знать историю европейской книжности в XIX и первой половине ХХ века. На широком историческом фоне предстают в книгах Манби события странной и трудной жизни библиофила из библиофилов (по мнению многих авторов — безнадежно больного библи омана), сэра томаса Филипса и судьба небывалой коллекции после его ухода. Впрочем, как это ни удивительно, библиотека Филипсиана хоть на ладан, а дышит до сих пор, в чем читатель сможет убедиться, если доберется от пролога нашей повести до ее эпилога.
Алан Манби по причинам сугубо хронологическим с Томасом Филипсом не встречался. Зато в 1938 г. он побывал у его внука Томаса Фицроя Фенвика, который, как это ни парадоксально, не прибавив к библиотеке ни листка, знал ее гораздо лучше, чем дед, собиравший коллекцию полвека. О свидании биографа Филипса с его внуком будет рассказано в конце повести.
Когда задумываешься о жизни и книжных приключениях Томаса Филипса, одержимого фантастическими проектами устройства и переустройства библиотеки, о том, как он вечно нуждался в деньгах, тратил их, не считая, на книги, сражался с подлинными врагами и библиофилами-соперниками, а еще чаще — с ветряными мельницами, попадал в капканы семейных неурядиц, оказывался жертвой мошенников и прохвостов, но всегда верил в будущее; хочется немедленно снять шляпу перед… Чарлзом Диккенсом. Это чудо — до такой степени знать и чувствовать характеры своих современников! В Томасе Филипсе так много от чопорного мистера Домби (а уж в обращении с женами и дочерьми — это просто копия), но нет-нет да и проглянет милая бестолковость мистера Микобера, наивная доверчивость мистера Пиквика или даже забавное тщеславие и вспыльчивая гордость бабушки Дэвида Копперфильда мисс Бетси Тротвуд. Во всяком случае, слепая ярость протестанта Филипса при виде католика, входящего в его двери, сильно смахивает на отношение мисс Тротвуд к животным, появлявшимся на лужайке перед ее домом. Диккенс родился на двадцать лет позже Филипса, а умер на три года раньше. Вся жизнь прошла где-то рядом. Неужели они не встречались? Ведь Филипс так часто приезжал в Лондон по книжным делам из своего любимого Мидл-хилла, наследственного владения на самой границе Англии и Уэльса, и бывал в букинистических лавках на Стрэнде, где любил гулять Диккенс, направляясь к площади Трафальгар-сквер. А может быть, репортер Боз (псевдоним молодого Чарлза Диккенса) посетил Мидл-хилл, когда ездил к бастующим горнякам Кардиффа? Общий язык, думаю, они бы легко нашли: эксцентричность и чудачества (порой на грани безумия) сэра Томаса наверняка заинтересовали бы писателя. А Филипс охотно излил бы ему душу. Недаром Диккенс как-то пошутил: «Есть во мне что-то неотразимо привлекательное для всех сумасшедших: им непременно хочется посвятить меня во все свои тайны». Неужели они не встретились в Вестминстерском дворце, куда Томас Филипс заглядывал на заседания парламента Или в Британском музее? Нет, должно быть, не встретились — иначе Диккенс обязательно выкроил бы время для романа «Тайны Мидл-хилла» о приключениях Томаса Филипса, а уж Алан Манби непременно упомянул бы об их знакомстве в своих пяти томах. Он-то знал о Филипсе больше, чем сам Филипс !
В самом деле, англичанин XIX столетия Томас Филипс словно сошел со страниц романа Чарлза Диккенса.
Ибо сей библиофил — «это что-то уродливо, чудовищно прекрасное», как говорил В. Г. Белинский о «Домби и сыне». Возможно, некоторые читатели, проникшись скептическим отношением к сэру Томасу, сочтут, что место ему не у Диккенса, а среди сатирических персонажей Уильяма Теккерея. Тогда мы напомним, что «Ярмарка тщеславия» не зря имеет подзаголовок «Роман без героя». Филипс же – подлинный герой библиофильских сражений.
И еще об одной встрече, которая вполне могла состояться. В те же годы, когда собирал небывалую коллекцию рукописей сэр Томас Филипс, комплектовал в Европе единственную в своем роде библиотеку «по географии и библиографии» русский библиофил Сергей Александрович Соболевский. Они могли повстречаться и в конце 20-х годов — на книжных аукционах в Париже, Лейпциге, Гааге, Брюсселе и позже — в Лондоне, куда дважды приезжал Соболевский, не минуя, конечно, аукционного зала фирмы Сотби, где полжизни провел в неустанных сражениях сэр Томас Филипс. Документально их встреча не засвидетельствована (зато дотошный Манби упоминает о переписке Филипса с русским собирателем рукописей Федором Толстым), но она вполне могла быть. Во всяком случае, подобно тому, как приключения библиотеки Соболевского отражают историю русского библиофильства XIX в., полуторавековая эпопея Филипсианы позволяет судить об огромном периоде в истории европейских книжных коллекций.
Однако мы заговорили об этом не только для того, чтобы напомнить о неделимости книжного мира и интернациональной сущности библиофилии. Примеры Соболевского и Филипса показывают, до какой степени наивны и однобоки бывают штампованные представления о национальном характере. Русский размах подчас связывают с некоторой безалаберностью, горячностью, с неумением распорядиться средствами и т. п., английскую чопорность — с особой аккуратностью, бережливостью, хладнокровием, точным расчетом. Как же в таком случае объяснить, что русский библиофил XIX в. сумел проявить безукоризненную дисциплину мысли, строгий коммерческий подход, научный библиографический метод, мало кому доступный в то время, а его английский современник, вступивший на библиофильскую дорогу с самыми добрыми намерениями, устроил в Мидл-хилле невообразимую книжную путаницу, довел себя и своих близких до самого бедственного положения и создал из величайшей коллекции такой библиографический хаос, в котором до сих пор  еще до конца не удается разобраться?

“Некоторые сведения о сэре Томасе Филипсе, баронете…”

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1810-е, библиоманы, библиофилы, коллекционеры
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе…
Глава первая, в которой сообщаются некоторые сведения о сэре Томасе Филипсе, баронете, его первых шагах на славном поприще, и делается попытка определить истоки его книжной страсти.
(Часть 1).
«У вас доброе сердце и любовь к старым книгам — два качества, которые я уважаю более всего»,— писал Томасу Филипсу один из его современников. «Есть ли сердце у этого человека? – спрашивал другой.— Он снует среди пергаменных гор и проводит там свою бессмысленную жизнь». Мы погрешим против истины, если скажем, что мнения о нашем герое разделились поровну: тех, кто придерживался второй точки зрения, было намного больше. Это при жизни, а после кончины Филипса он безоговорочно был записан историками в библиоманы не заслуживающие снисхождения. Как справедливо замечает А. Манби, ХХ век суровее относится к чудакам, чем ХIХ (тут, правда, надо бы добавить: особенно к чудакам с таким тяжелым характером, как у Филипса) …
Томас Филипс появился на свет в 1792 г., когда отцу его, неженатому землевладельцу, было уже за пятьдесят. Мать будущего библиофила, случайно мелькнувшая на семейном горизонте, понадобилась пожилому джентльмену исключительно для того, чтобы дать ему законного наследника. Эта добрая и милая женщина (ее звали Ханна Уолт он) по суровым английским нравам того времени была полностью отстранена от воспитания сына, в наследственное владение Филипсов не допускалась, но каким-то образом, похоже, все-таки виделась с сыном, а позже переписывалась. Как бы то ни было, наш сэр Томас перед кончиной пошел на невероятное исключение из своих непреложных правил и уничтожил тщательно скрываемую всю жизнь переписку с матерью. Это делает ему честь, доказывая, что патологическая «бумагофилия» баронета имела свои границы. В завещании старый Филипс, скончавшийся в 1818 г., оставил Ханне Уолтон всего лишь 50 фунтов (забегая далеко вперед, скажем, что его сын отказал своей вдове по завещанию вдвое большую сумму, однако, если учесть инфляцию за полвека, щедрость их была примерно одинакова) . Кстати — о баронетстве. Семейство Филипсов никакими титулами не обладало, и сэр Томас стал баронетом лишь благодаря своей женитьбе.
Дом Филипсов, знаменитый Мидл-хилл («Срединный холм» в буквальном переводе), существующий и поныне, хотя несколько перестроенный, расположен в самом деле на холме, возвышающемся над городом Бродвеем (графство Уорчестершир), в ста милях от Лондона по направлению к границе Англии с У эльсом. В описании дома, сделанном при покупке его старым Филипсом, значатся вестибюль, обеденный зал, гостиные, кабинеты, крытые галереи, полдюжины спален и отдельно — библиотека. Дом и вправду был уютным и благоустроенным, пока не превратился стараниями нашего героя в нечто уму непостижимое.
Здание из серого камня в центре большого поместья (6 тыс. акров) при всей своей массивности не лишено некоторой английской элегантности. Дом виден только спереди и сбоку, сзади он закрыт холмом, поросшим каштанами и пихтами, скрывающими в густой зелени дворовые постройки и кухни. К парадному входу ведет узенькая вьющаяся дорожка, высокие кусты лавра протягивают ароматные ветви к окнам первого этажа, птицы в погожий весенний день не замолкают с утра до вечера. На юго-восток из окон дома открывается бесконечная панорама ухоженных английских долин и низких, будто игрушечных, холмов, окаймленных на горизонте четко прочерченными линиями гор, самые высокие из которых находятся уже в Уэльсе. Словом, райский уголок этот Мидлхилл, и можно себе представить, как горько было сэру Томасу навсегда покидать его в конце 60-х годов, да еще чуть ли не собственными руками разрушать все, что там можно было разрушить без применения бульдозера и динамита.
Но пока что (1811) юный Томас Филипс отправляется из дому ненадолго: в знаменитый Оксфорд, чтобы стать юристом. Однако, кажется, только года через три этот прилежный студент знаменитого университета обнаружил, что в Оксфорде читаются лекции по юриспруденции. Чем же он занимал все свое время7 Может быть, вырвавшись из-под родительской опеки, стройный и недурной собой юноша предался естественным для его возраста развлечениям Отнюдь нет, спиртного сэр Томас всю жизнь терпеть не мог, а женщин сей фанатик-протестант и пуританин воспринимал как третьестепенное приложение к библиофилии. Все свои деньги этот человек тратил с детских лет только на одно: книги, рукописи — груды и пачки, связки и листочки исписанной бумаги. Откуда взялась такая страсть? Боюсь сказать сколько-нибудь определенно. Манби замечает, что решающее влияние оказал на Томаса Филипса отец его университетского товарища, знаменитый собиратель древностей Уильям Бедфорд.
Но вывод основан лишь на том, что Бедфорд рекомендовал молодого библиофила в Общество антикваров в 1819 гЛ Кто знает, может быть, странная в своей непреодолимости страсть к книгам иной раз возникает от детского одиночества, от обделенности материнским теплом. Это наблюдение, подтвержденное примерами С.А.Соболевского и Томаса Филипса, разумеется, не может претендовать на всеобщность.
Еще дома, до Оксфорда, у шестнадцатилетнего Томаса была библиотека в 110 томов (не считая школьных учебников и латинских классиков), и он составил первый в своей жизни каталог; вступив на обетованную землю Оксфорда, он вскоре оказался по уши в долгах — за купленные книги. Отправляя сына в учение, почтенный фермер не очень расщедрился на карманные расходы. Велико же было его удивление, когда вместо просьб о «прибавке» он стал получать из Оксфорда… посылки с книгами и рукописями. Занятый хозяйственными делами и не склонный к переписке вообще, Филипс-старший ответил на первую такую посылку письмом: «Я получил книги, которые ты послал, но у меня не было времени прочесть их, и я не могу высказать о них свое мнение — предоставляю это тебе. Но могу сказать другое — ты не имел права покупать их, не заплатив всех своих долгов. Ни один человек в здравом уме не допустит, чтобы его расходы превышали его доходы».
Это вполне английское поучение натолкнулось на вполне английское нежелание с ним считаться. Мы недаром поминали Диккенса в начале рассказа! Всю жизнь сэр Томас Филипс библиофильствовал шире, чем позволяли ему средства, пользуясь своеобразной тогдашней европейской системой кредитования — покупки делались задолго до оплаты счетов. На склоне лет он возмущался: «…книгопродавцы посходили с ума, они требуют оплаты книг чуть ли не до того, как покупка дошла по почте до покупателя».

 

«…Возможности книжных покупок в Европе того времени были заманчивыми как никогда…»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1810-е, 1820-е, библиоманы, библиофилы, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе…
Глава первая (часть вторая).
Книжные владения оксфордского студента, бакалавра (1815), а потом и магистра искусств (1820) росли с пугающей быстротой. В 1819 г. он уже издал первый печатный каталог книг, в основном по генеалогии и топографии. Этот «Каталог книг Мидл-хилла» любопытен как курьез в масштабах будущей библиотеки Филипсианы — в нем 1326 названий (2894 тома). Только 54 из них — рукописи, только 10 — средневековые; часть книг — беллетристика, которой в дальнейшем сэр Томас почти не интересовался. Одновременно 27-летний библиофил написал и свое первое завещание: все рукописи он оставлял Оксфорду, а печатные книги и нумизматическую коллекцию — Обществу антикваров. Но ему предстояло еще жить (следовательно, собирать!) более полувека, а его последняя воля многократно оказывалась предпоследней. Сэр Томас очень рано понял значение всяких рукописных документов для будущих историков. Он отверг советы ограничить свое собирательство, скажем, каким-нибудь веком английской истории и, более того, решил одной Англией также не ограничиваться. Кончина отца не слишком прибавила ему богатства, хотя и сделала несколько свободнее в средствах. Дело в том, что старый Филипс, смекнув, что библиофилия и хозяйство — две вещи несовместные, в завещании, основанном на принципе неотчуждаемого майората, лишал своего единственного сына права продавать довольно значительные наследственные земельные владения — тот мог пользоваться лишь доходами, которые они приносят. Но чтобы земли давали прибыль, ими надо активно заниматься, а этого-то Томас Филипс не умел и не желал. Сперва доходы были приличные — примерно 8 тысяч фунтов в год, но потом они в основном уменьшались, лишь иногда подскакивая благодаря усилиям арендаторов. В отцовском завещании предусмотрено было также, что после сына все имущество перейдет к старшему внуку или, если такового не окажется, к мужу старшей внучки (в этом случае ставилось, правда, категорическое условие: муж внучки должен принять фамилию Филипс) . Знай старый Филипс, к каким трагическим, непредвиденным последствиям приведет этот пункт документа (который по английским правовым нормам и обычаям соблюдался неукоснительно — до мелочей), он придумал бы что-нибудь иное. Но, увы, даже предусмотрительность английской юстиции времен незабываемого процесса миссис Бардл против мистера Пиквика, столь блистательно проведенного несравненными специалистами своего дела Додсоном и Фоггом, не способна была предугадать все фокусы и изгибы жизни.
Из двух соображений — желания приобрести более высокое положение в обществе и наследника мужского пола — Томас Филипс вступил в 1820 г. в брак с мисс Молине, дочерью обедневшего баронета. Жена принесла ему отцовскую знатность, свою красоту и трех дочерей — Генриетту, Мэри и Кэтрин — но… не сына и не приданое. Пользуясь семейными связями, сэр Томас попытался баллотироваться в парламент, но неудачно, и навсегда предался собиранию рукописей. В середине августа 1822 г. он, набрав побольше денег в долг, направился с женой в континентальную Европу, где его книжная страсть окончательно затмила все прочие страсти.
Возможности книжных покупок в Европе того времени были заманчивыми как никогда прежде и никогда после. Разворошенные после Великой французской буржуазной революции и наполеоновских войн книжные россыпи манили к себе относительной дешевизной и абсолютным разнообразием. По подсчетам историков, из 13 миллионов книжных единиц, зарегистрированных в национальных и университетских, а также крупных частных книгохранилищах только одной Франции, 10 миллионов в начале XIX столетия либо погибли, либо переменили владельцев. И хотя значительная часть сокровищ (в частности, из закрытых иезуитских коллежей) попала в национальные и муниципальные библиотеки, книжный рынок был все же переполнен, и лавчонки парижских букинистов грозили лопнуть и затопить книгами улицы. Можно себе представить, что ощущал библиофил-англичанин, оказавшись в Париже — этой Мекке всех книжников по меньшей мере шести веков (см. главу о Ричарде де Бери!) после континентальной блокады, когда книги с континента в Англию почти не проникали. Филипс в первый же приезд в Париж познакомился с книгопродавцами, библиотекарями, частными коллекционерами и выдержал жаркие аукционные сражения — для новичка довольно успешно.
О книжных успехах еще расскажем, а здесь приведем письмо его тестя, дающее представление о семейных проблемах:
«Вы предприняли попытку, насколько это в ваших силах, разрушить будущее благополучие своих детей, расходуя ваше состояние с такой быстротой, как ни один человек на свете, наверное, не расходовал».
В 1823 г. миссис Филипс уговорила его возвратиться в Мидл-хилл (ее пугали предстоящие роды).
Но в 1824 г. наш библиофил уже снова колесил по Европе, оставив дома жену с дочерьми в самом плачевном состоянии.
4 июля он писал жене из Гааги после нашумевшего аукциона коллекции Меерманна:
«Любовь моя! Распродажа окончена, и завтра начинается трудоемкая операция упаковки. Рукописи оказались необычно дорогими из-за конкуренции двух книгопродавцев, прибывших из Англии. (Впоследствии сэр Томас стал хитрее — он поручал покупки книгопродавческим фирмам: там, где отказывали в кредите неаккуратному в платежах библиофилу-любителю, щедро ссужали коллег-книжников.— В. К.) Я должен через Брюссель возвратиться в Мец, где оставил экипаж. Из Меца я намерен отправиться в Кале… Я хотел бы, чтобы ты добилась для меня кредита у банкиров на тысячу фунтов с выплатой мне либо в Роттердаме, либо в Гааге. Если они откажут, вышли мне эти деньги немедленно — иначе я окажусь здесь некредитоспособным и попаду в ужасные обстоятельства. Это все надо положительно решить в течение двух недель или быстреетем скорее я вернусь домой… Я думаю не везти купленные книги с собой в Англию, а нанять здесь дом для их хранения, ибо я не могу сейчас заплатить таможенную пошлину».
Мы привели это послание в основном для ответа на житейский вопрос — легко ли быть женой библиофила? ..

 

«…Когда я прошу избавить рукописи от пошлины, я пекусь не о себе, а о литературе…»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1820-е, библиоманы, библиофилы, истории, рукописи, утраты
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава первая (часть третья).

В конце концов Филипс фактически совершенно покинул жену и дочерей ради покупок у букинистов, антиквариев и ради аукционных боев. Леди Филипс, отчаявшись залучить мужа домой, отправилась во время его второго длительного путешествия (1827 — 1829) в Париж, но и там оставалась совершенно одинокой: книжные аукционы пышным цветом расцветали по всей Европе, и баронет просто не замечал супругу. К тому же и уютный Мидл-хилл постепенно превращался в книжный склад. Удивительно ли, что от огорчения миссис Филипс в Париже серьезно заболела, вынудив Филипса вернуться домой. Но теперь и это не помогло: в феврале 1832 г. жена баронета Томаса Филипса, злоупотребив искусственно возбуждающими фармацевтическими средствами, скончалась в возрасте 37 лет.
Что же касается пошлин на ввоз книг в Англию в 20 — 30-х гг. (о которых он упоминает в письме жене), то сэр Томас с этим и вправду ужасно намучился. Тогда в Гааге он как лев боролся за изумительную коллекцию рукописей Меерманна, которая основывалась на разоренном собрании парижского иезуитского коллежа Клермон, каталогизированном для распродажи еще в 1764 г. Но тогда торги не состоялись, и в 1824 г., получив новый четырехтомный каталог «Bibliotheca Meermanniana», в Гааге собралась вся книжная Европа… чтобы отступить под напором английского баронета.
Коллекция Меерманна — это превосходно сохранившиеся монастырские архивы, отражающие историю Европы и, прежде всего, Франции и Германии. Это рукописи на старофранцузских и старогерманских диалектах, на греческом и арабском языках, а более всего на латыни; это иллюминованные средневековые манускрипты — изумительные образцы искусства книжной миниатюры. Впрочем, теперь имеется шесть научных каталогов разных частей коллекции Меерманна, и ее можно считать полностью освоенной историками и книговедами (уступив 59 важных манускриптов на гаагском аукционе представителям оксфордской Бодлеаны, Филипс впоследствии приобрел еще 50 томов из этой коллекции, став монопольным ее обладателем — в составленном им каталоге библиотеки Мидл-хилла плоды того гаагского аукциона значатся под № 1388 — 2010).
Многие ящики и коробки «непереплетенных бумаг» скопились в нанятом Филипсом складском помещении в Голландии — но их он как-то еще мог оплатить. Хуже, что в книжном мире уже знали английского энтузиаста и предложения, перед которыми он не мог устоять, сыпались со всех сторон. Особенно заманчивым показалось письмо пастора и преподавателя теологии из Марбурга Леандера Ван Эсса. Его коллекция включала 367 западных рукописей, 7 восточных, 173 ранние гравюры, 56 миниатюр и иллюминованных листов из разных рукописей (оценивалась в 320 фунтов). Филипс выразил готовность приобрести все это, и доверчивый пастор, в восторге от щедрости англичанина, упаковал свои сокровища в ящики, а пустоты заполнил «премиальными» бесплатными книгами.
Более того, Ван Эсс решил продать Филипсу и свою коллекцию инкунабулов — 900 томов за 550 фунтов. И это предложение было с готовностью принято. Пастор спокойно стал ждать денег. Но не тут-то было — во-первых, Филипс был в очередном кризисе; во-вторых, пошлину он платить решительно не желал. Между тем книги Ван Эсса в издательских переплетах из дерева, обтянутого кожей, обошлись бы особенно дорого (таможенная пошлина-то взималась по весу1). Против обыкновения Филипс даже предложил инкунабулы лорду Спенсеру, богатейшему и знаменитейшему библиофилу, запросив с него «всего» раза в четыре дороже, чем Ван Эсс. Лорд отказался, и книги в конце концов очутились в Мидл-хилле. Но бедняге пастору пришлось пережить немало горьких минут и вступить с английским «богачом» (он был в этом уверен) в длительную переписку, которая любопытна теперь разве только для тех, кто изучает перемены курса флоринов, франков и фунтов в первой трети прошлого столетия. Филипс писал письма на неплохой латыни, но денег не платил, все надеясь на отмену ввозной пошлины.
С просьбой скостить пошлину он не раз обращался в казначейство, напирая на то, что книги когда-нибудь станут национальным достоянием Великобритании. В сердцах он собрался было пожертвовать рукописи Меерманна и Ван Эсса в библиотеки Брюсселя и Гааги, раз его отечество проявляло такую косность. Но тут всполошились библиотекари Оксфорда.
Один из них жаловался: «Баронет из Уорчестершира сэр Томас Филипс нагромоздил невероятную коллекцию и не жалеет на нее денег, которые ему, впрочем, трудно добыть — я полагаю, что он попросту занимает те деньги, которые тратит на пополнение своих личных складов. И вот из-за его глупого вмешательства я вынужден был отступиться шесть лет назад от многих ценностей коллекции Меерманна, которыми я хотел пополнить нашу публичную библиотеку, но он не дал мне даже приобрести 2 — 3 рукописи, которые нам были всего желаннее, а ему совершенно бесполезны, потому что он полный невежда».
Так возник первый конфликт Филипса с общественным библиотечным учреждением. Первый из длинной серии, которая — пусть не покажется это странным — еще не завершена и теперь, когда миновало столетие после его смерти. Узнав, что Филипс чуть ли не всерьез собирается оставить свои аукционные трофеи на континенте, если не скостят пошлину, оксфордские руководители сделали еще одну попытку уладить дело. Они предложили ему передать рукописи в Бодлеану, где они будут храниться bona fide (*«По доброй вере» Элит.), а он, когда ему будет угодно, получит право воспользоваться любой из них. В этом случае Оксфорд брался получить от правительства льготный пошлинный тариф, заплатить все, что будет необходимо, и обещал почитать сэра Томаса Филипса на вечные времена благодетелем и вкладчиком национального книгохранилиша.Ответ баронета весьма для него характерен:
Никогда, мой дорогой сэр, не пойду я на условия, Вами предложенные. То, что я дарю, должно быть даром души, а не вынужденным даром обстоятельств. Поверьте мне, университеты, Британский музей и другие общественные заведения больше теряют, чем выигрывают от такой правительственной поддержки. Когда я прошу избавить рукописи от пошлины, я пекусь не о себе, а о литературе, поскольку ввоз в Англию неопубликованных документов пролил бы свет на самые различные стороны жизни в прошедшие века. Чтобы доказать вам, как много мы, англичане, теряем от трудностей в нашем деле хранения книг и документов в университетах и Музее, я сошлюсь на пример знакомого мне джентльмена, который приобрел весьма ценные рукописи и отослал их в дар Королевской библиотеке Парижа. Не доказывает ли это несовершенство нашей системы библиотек? Было ли что-нибудь более оскорбительное в истории, чем обращение правительства с доктором Моррисоном и его китайскими книгами *. Однако я знаю еще более ужасающий пример, показанный самым отвратительным из правительств, управлявших этой страной,— убийство сэра Роберта Коттона **, которое привело к утрате и уничтожению самых лучших образцов его чудесной библиотеки; похоже, что подобная жадность приведет к подобной же утрате в нашем веке.
В надежде, сэр, что Вы найдете мои мотивы извинительными, остаюсь преданный Вам Т. Ф.
* Роберт Моррисон (1782 — 1834) — миссионер в Китае; в 1824 г., возвратившись на родину, он тщетно пытался хотя бы за небольшую сумму продать правительственным учреждениям ценную китаеведческую коллекцию. В конце концов Моррисон пожертвовал ее Королевскому колледжу в Лондоне.
**
Роберт Коттон (1571 — 1631) собрал огромную коллекцию рукописей, иногда спасая их непосредственно из рук старьевщиков. Его дом в Вестминстере (на том месте, где теперь Палата лордов) стал культурным центром Лондона. Сторонник парламентской реформы, он был арестован и предстал перед печально известной Звездной палатой. Волею случая он спасся от казни, но библиотека его была конфискована. Это был страшный удар: «Румяный, цветущий человек превратился в бледного согбенного старика, похожего на восковую фигуру или иа мертвеца» (воспоминания современника). Коттон дважды обращался к властям с мольбой возвратить библиотеку, но умер от горя прежде, чем этот вопрос успели решить положительно. Только после его смерти рукописи вернули вдове и сыновьям. Несмотря на тяжкое оскорбление и горечь утраты, семья Коттона в конце XVII в. принесла библиотеку в дар нации. Однако в 1731 г. во время ужасного пожара 114 из 958 рукописей сгорели; остальные хранятся и поныне в Британском музее не только как ценнейший источник разнообразных сведений, но и как памятник благородству и самоотверженности собирателя.

 

«…Его так и не допустили в аристократичнейшее из всех библиофильских объединений — Роксберский клуб…»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1830-е, библиоманы, библиофилы, коллекционеры, публикации, случаи, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава первая (часть четвертая).

Итак, уже в начале своего пути Томас Филипс замахнулся на прямое сравнение своей особы с гордостью английской культуры — Робертом Коттоном. Был ли он прав — покажут дальнейшие события.
Не следует думать, что Филипс и в самом деле собирался оставить в Голландии или отдать кому-нибудь столь дорого доставшиеся ему книги. Когда он убедился, что пошлина не будет снижена, он раздобыл денег, и 36 огромных контейнеров с книгами и рукописями пересекли пролив.
Оксфордская оценка невежества Филипса, которую потом не раз повторяли, по-видимому, несколько преувеличена. Конечно, не был он ни специалистом-текстологом, ни знатоком-палеографом, но все же это был достаточно широко образованный человек. Вся беда в другом: научного вооружения уорчестерширского баронета никак не могло хватить для того, чтобы удержать бесконечно длинную линию культурного фронта, которую он по наивности и самонадеянности взялся оборонять в одиночку.
Было бы явным упрощением представить дело так, будто сэр Томас переходил с аукциона на аукцион и покупал рукописи не глядя. Отнюдь нет! Он провел много часов в изучении каталогов и фондов публичных и частных библиотек, нередко делая даже открытия (истинные или мнимые), которыми спешил поделиться с ученым миром. 17 ноября 1830 г., например, он выступил с докладом «Обзор некоторых монастырских библиотек во Французской Фландрии», а еще раньше, в 1828 г., выпустил каталог интересной библиотеки рукописей, принадлежащей монастырю Сен-Вааст в, Аррасе.
С этой библиотекой в жизни Филипса связан забавный эпизод. Некий переплетчик из Амьена предложил Филипсу приобрести за 900 франков кипу пергаменных листов; как предполагалось, их некогда вырвал из рукописей, принадлежащих монастырю в Аррасе, и похитил бывший библиотекарь, злоупотребивший своим служебным положением. Филипс, не прерывая переговоров с амьенским переплетчиком, обратился к властям Арраса с предложением передать им эти листы за те самые 900 франков, которые ему предстояло заплатить.
Ответ мэрии Арраса был для Филипса неожиданным: прежде чем решиться выделить требуемые средства, городскому капитулу необходимо получить описание каждого листа с указанием рукописи, из которой он украден. Это, как показалось Филипсу, бросает тень на него самого (уж не подозревают ли его в нечестности ?), и он разразился следующим любопытным документом, в котором, как делал это нередко, говорит о себе в третьем лице:Ответ сэра Томаса Филипса, баронета, мэрии Арраса относительно листов, вырванных из рукописей,
принадлежащих монастырю Сен-Вааст и украденных оттуда преступным библиотекарем по имени Карон.
Сэр Томас обнаружил ряд листов, вырезанных и вырванных из рукописей, принадлежащих монастырю Сен-Вааст, и, будучи убежден, что совершает доброе дело по отношению к городу Аррасу, прежде чем приобрести их для себя, вступил в переписку с мэром Арраса о покупке их для библиотеки. В ответ было сообщено, что только после того, как сэр Филипс представит описание каждого листа и сообщит, из каких именно рукописей они были выдраны, мэрия будет готова вступить в переговоры об их покупке.
В ответ на это сэр Томас Филипс заявляет, что подобное обращение с ним есть нарушение каких бы то ни было коммерческих обычаев. Рукописи, лишившиеся некоторых листов, еще существуют.
Купит город Аррас недостающие их части или нет? Факты говорят о том, что библиотека манускриптов монастыря Сен-Вааст, некогда одна из знаменитейших и прекраснейших во Франции, ныне столь сильно разорена и разграблена мерзким негодяем, отвечавшим за ее сохранность, что, как полагает сэр Томас, ни одна рукопись в ней не осталась неприкосновенной. Не исключено, что находка сэра Томаса позволит восстановить часть богатств библиотеки, и его предложение направлено именно на это. Но поскольку указать, из каких именно томов украдены листы, без сличения с этими томами невозможно, довольно будет того факта, что это рукописи из Арраса,— факта, основанного на некоторых данных, имеющихся в распоряжении сэра Томаса. Сколько именно там листов, совершенно неважно: они стоят много дороже запрашиваемой суммы. Сэр Томас имеет твердое намерение купить ик, если этого не сделает город Аррас. При этом листы будут куплены на вес. Сделка еше не совершена и ждет окончательного решения мэра города Арраса.
Руан, 15 дек. 1829 г.

Бюрократизм победил — ответа не последовало. Судя по тому, что этот эпизод рассказан на листке, прикрепленном к «Эпистолам» Св. Жерома (копия ХЧ в.; № 24510 по каталогу Филипсианы), дальнейшая судьба всей коллекции, уворованной некогда из Арраса, сомнения не вызывает.
Теперь, когда читатель получил представление о характере Томаса Филипса и о том, чем занимался он на европейском континенте и к каким методам прибегал, предоставим слово самому библиофилу — пусть скажет, зачем ему все это понадобилось. Вообще говоря, собирательские увлечения никаких оправданий не требуют. Едва ли даже правомерен вопрос: зачем вам столько книг, вы же не успеваете их читать? В конце концов, собиратель фарфора не пьет из всех чашек, а собиратель старинной мебели не сидит сразу на всех стульях. Лишь бы собирали на свои средства (а не так, как библиотекарь из Appaca!) и оставались в рамках порядочности. Но все же, когда речь идет о деятельности такого масштаба, как у Томаса Филипса, бывает полезно знать субъективные намерения собирателя. Ведь прикладные цели (для личных нужд, для научной работы) в данном случае исключаются — в самом деле, разве разбирался сэр Томас в средневековых иллюминованных рукописях, разве для себя их берег?
Когда Филипс вышел на библиофильскую арену, коммерческая сторона книгособирательства еще не была сколько-нибудь развита — за баснословно дешевую цену любители покупали хорошую книгу, а вовсе не хорошо вкладывали капитал. Альтернативой библиофилу — особенно собирателю рукописей — были тогда еще старьевщик, переплетчик (набивавший новые переплеты старыми ненужными листами), бакалейщик, который не прочь был употребить рукописи на завертку и т. п. «Формируя свою коллекцию манускриптов,— писал Филипс,— я хотел купить все, что попадало в поле моего зрения и досягаемости, спасти все, к чему я стремился, узнавая из разных отчетов о гибели ценных рукописей; главное же мое стремление было добыть, исторические, особенно неопубликованные рукописи, в плохом или хорошем состоянии, и прежде всего на пергамене». Любопытно дополнение к этому, не лишенное определенной логики, на наш взгляд: другие библиофилы, говорил Филипс, ищут книгу и рукопись в идеальном внешнем виде, я же тем скорее покупаю ее, чем ужаснее она выглядит; меня возмущает стремление «добить» раненую рукопись вместо того, чтобы спасти ее от гибели; что же касается чистенькой красавицы, то для нее всегда найдется хозяин. Придерживаясь принципа сохранения каждого клочка бумаги, сравнивая себя с «пчелой, собирающей мед с непривлекательных цветков», Филипс отнимал их у мусорщиков, у золотобойцев, у портных, не стесняясь при этом поднимать цену, ибо, как любил он говорить, «ничто так не способствует сохранению вещи, как высокая цена на нее». «По мере моих успехов,— разъяснял Филипс свою позицию в предисловии к каталогу,— страсть к приобретению возрастала, и в конце концов я стал форменным пергаменоманом (если есть такое слово), я отдавал любую запрашиваемую цену. Никогда я не жалел денег, поскольку цель моя состояла не только в том, чтобы добыть замечательные рукописи для себя самого, но поднять общественную их ценность, чтобы их значение стало более известным и больше рукописей сохранилось». Славные мысли и золотые слова! Сэр Томас резонно считал, что каждая рукопись в отличие от тиражированной печатной книги уникальна и беречь ее надо с особым тщанием: потеря невосполнима.
С годами Филипс не то чтобы изменил своим принципам, но скорее — изменил сами принципы, доведя их до абсурда. В старости он говорил: «Я по-прежнему одержим манией покупки, но теперь не столько рукописей, сколько книг… Я хочу иметь по экземпляру всех книг, выпущенных на Земле!» Ни больше ни меньше!
Конечно, подобную гипертрофию «библиофильских стремлений» можно принять за безумие. Но стоит ли спешить объявлять умалишенным человека, который писал: «Значение сохранения документов всех древних благородных родов столь велико, на мой взгляд, что я поражен тем, что они по сей день не объединились в деле спасения единственной памяти о своих предках от полного забвения… В чем причина ничтожности наших знаний об истории Вавилона, Персии, Египта и большей части истории Греции, как не в утрате архивов? И должны ли мы, называющие себя просвещенными людьми, обрекать себя на то, что будущие поколения назовут нас готами и вандалами из-за нашего небрежения к письменным свидетельствам памяти, которые ныне еще существуют и находятся в наших руках?»
Надо сказать, что собирательская всеядность Филипса и даже своеобразная его демократичность («все старые рукописи одинаково ценны») претила английским библиофилам-снобам: его так и не допустили в аристократичнейшее из всех библиофильских объединений — Роксберский клуб.
Нет, с Филипсом все не просто. Здесь сплошные «с одной стороны…» и «с другой стороны». Добрые намерения его несомненны, да вот беда: такими намерениями вымощена дорога в ад — в том числе и в библиофильский. Впоследствии мы постараемся собрать вместе все, так сказать, рго и contra собирательской деятельности этого удивительного человека. А сейчас не будем торопиться с выводами. Отправимся в Мидл-хилл, читатель!

 

 

 

 

«…сэр Томас снова женится, библиотека чудовищно растет …»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1830-е, библиоманы, библиофилы, коллекционеры, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.

Глава вторая, в которой парламент горит, сэр Томас снова женится, библиотека чудовищно растет, мистер Мэдден гневается, а читатель приглашается в Мидл-хилл с условием, что готов обойтись без кровати.

Завязав теснейшие связи с книгопродавцами, аукционными фирмами и библиотеками всей Европы, убедив всех, кто имел дело с книгами, что второго такого покупателя — столь тароватого и столь оптового, хоть и склонного запаздывать с платежами,— не найдешь, сэр Томас поселился в Мидл-хилле почти безвыездно. Книжные агенты, и прежде всего фирма Торп, снабжали его рукописями с доставкой на дом. Типичное письмо его контрагентам выглядело примерно так: «Я видел в каталоге названия первых изданий пьес Шекспира. Я прошу вас купить их для меня все за исключением нескольких у меня имеющихся». Цена его не интересовала, хотя долги росли катастрофически. Расходы на воспитание дочерей были ничтожные — ни о лучших учителях, ни о привилегированных заведениях даже речь не заходила: запись книжных поступлений в инвентарные книги, а потом и составление каталогавот лучший вид учения, по мнению хозяина Мидлхилла. «Нет более достойного занятия для джентльмена (и леди ), чем беречь следы прошлого»,— приговаривал сэр Томас, усаживая дочерей за конторки.
В Лондоне он все-таки бывал, чаще всего в аукционных залах Сотби и Кристи, а иногда и в Британском музее. В октябре 1834 г. ночью случился ужасный пожар в Вестминстере — горело здание парламента. Среди всеобщего ужаса и оцепенения странным выглядело поведение двух джентльменов. Подробные сведения оо этом появились в письме, которое поместили лондонские газеты 23 октября:Господин издатель! До меня дошли слухи о том, что какие-то прилично одетые джентльмены собирали, складывали и паковали бумаги и архивы на улице во время пожара в палатах общин и лордов. Я хотел бы представить сведения об этих людях, чтобы публика не оставалась в заблуждении относительно их мотивов и действий.
В 11 часов, в ночь пожара, когда сэр Томас Филипс возвращался с дружеского ужина, он заметил издалека отблески пламени и, узнав от полисмена, в чем дело, подумал о том, что архивы, отражающие работу парламента, могут оказаться в опасности. Благодаря доброжелательству констеблей, сэр Томас был допущен к зданию парламента и увидел нечто более ужасное, чем возможная потеря двух старык дворцов, а именно: груды бумаг заполняют близлежащие улицы, по парламентским документам ступают люди, ездят повозки, их давят омнибусы, топчут копытами лошади. Мистер Филипс тотчас же отправился за мистером Купером, хранителем архивов Вестминстера. Тот уже собирался отойти ко сну, но мистер Филипс поднял его с постели и поспешил с ним к месту пожара. Вот эти-то два джентльмена и пытались сохранить хотя бы часть бумаг Вестминстера, наняв солдат для их сбора вокруг дворцов и собственноручно складывая докменты в пачки с 12 ночи до 4 часов утра. Если об этих прилично одетых джентльменах идет речь в распространившихся слухах, то могу заверить публику, что ни одна из поднятых ими с мостовой бумаг не пропала. Сэр Томас Филипс явился на то же место с рассветом, чтобы собрать те мелкие листки, которые могли остаться незамеченными в ночные часы, поскольку многие из них оказались разорванными, забились между булыжниками на той части улицы, что недавно была замощена. И эти бумаги также были подобраны и сохранены.
Имею честь, господин издатель, остаться Вашим преданным слугою.
Наблюдатель.
Если читатель не догадался, кто этот Наблюдатель, трогательно, но с достоинством рассказавший о неусыпной библиофильской бдительности сэра Томаса, значит, автору не удалось правдиво обрисовать характер своего героя.
Завещание отца и безденежье жгли сердце овдовевшего сэра Томаса. Надо было жениться. Он подошел к этому более чем практически: «Не знаете ли вы леди с капиталом в 50 тысяч фунтов, которая хотела бы мужа?» — спрашивал он в письме (1833). В последующие несколько лет переговоры в таком духе велись с родителями или адвокатами 16 кандидаток. Отцу одной из них он разъяснял: «Все знают, что в моем первом союзе я не получил за женой ни фартинга, не имею и сейчас, после ее кончины; да и не это меня заботило. Те же чувства руководят мною, могу вас заверить, и теперь — во всем, что касается меня самого; если я ищу денег в предстоящем мне втором браке, то не для себя — для жены. (От книг ни гроша отрывать не желал! — В. К.)
Я бы и так неплохо прожил, но брак требует огромных расходов, которые для меня невозможны, если леди не примет в них участия. Не подумайте, что я стремлюсь к деньгам только для того, чтобы тут же пустить их на уплату моих долгов. Нет! Сколько бы денег ни принесла мне жена, она, как будет оговорено брачным контрактом, получит компенсацию в виде закрепленных за нею моих поместий». Сэр Томас, как видим, сулил будущей супруге то самое имущество, которое его отец завещал внуку или мужу старшей внучки, минуя сына! Адресат этого письма, дипломат и востоковед Уильям Гор Оусли предложил за дочерью 10 тыс. фунтов единовременно и по 500 фунтов в год, и когда сэр Томас отказался, направил ему ответ совершенно в диккенсовском духе:Мой дорогой сзр Томас! Жалею, что наш дружеский диалог прерывается из-за невозможности пойти навстречу Вашим пожеланиям ни на шаг далее. Уверяю Вас, что я не предложил бы и шиллинга сверх названных сумм даже первой особе в королевстве.
От души желающий Вам успеха
и преданный Вам
У. Г. Оусли.

Переписка по брачным вопросам в архиве сэра Томаса многотомна. Сообщим лишь, что в конце концов он женился на 27-летней Элизабет Генриетте Анне Мэнсел и получил всего 3 тысячи плюс по 50 фунтов в год на гардероб супруге. Может быть, он устал сражаться за приданое или — странно подумать! — ему понравилась невеста Лет двадцать они жили дружно, но детей у них не было, и желанного наследника сэр Томас так и не дождался. Только в начале 60-х годов леди Филипс была окончательно выжита, как она писала, «книгами из одного крыла дома, а крысами из другого». Коллекция заполонила все. У хозяйки Мидл-хилла не осталось не только будуара, но и спальни, а сэр Томас даже при желании не мог бы отыскать свою кровать, заваленную грудами рукописей — в ящиках, коробках, пачках, связках, пакетах и просто так без всякой упаковки. На них он и засыпал, утомившись от библиофильских трудов. Миссис Филипс могла считать в этом доме своими лишь несколько футов захламленного пространства вокруг ее туалетного столика. Как заметил один из посетителей Мидл-хилла, «трудно себе представить, чтобы какая-нибудь женщина могла раздеваться в такой обстановке». Вдобавок супруг то и дело отбирал у миссис Филипс последнюю горничную, отвлекая ее на нужды каталогизации. От всего этого несчастья жена библиофила серьезно заболела, и врачи настойчиво рекомендовали ей морское лечение в Италии. Увы, сэр Томас категорически отказался подписать чек на 250 фунтов — он тогда как раз сражался на аукционах рукописей Либри и Барруа, о которых будет рассказано в третьей части нашей книги. Вместо Италии пришлось миссис Филипс отправиться на более дешевые курорты Турции, откуда она тщетно взывала к супругу об оплате счетов владельцев отелей, портных и дантиста.
Домой она не вернулась, и Филипс время от времени раскошеливался на 2 — 3 фунта. В 1868 г. отчаявшаяся женщина писала ему:
«О, если бы вы не отдали ваше сердце целиком и полностью вашим книгам, превратив их в идолов, как бы я была благодарна судьбе!» Крик души не тронул тирана от библиофилии.
Он отвечал:
«Дорогая! Я бы попросил тебя не предъявлять мне претензий. Ты, верно, попала в дурную компанию в Турции, так как раньше я не слышал от тебя ничего подобного… Книги для меня не более идолы, чем для тебя молитвенник. Так что не пиши мне больше в таком тоне, если хочешь, чтобы я сохранил свою добрую волю и оставался нежно любящим тебя Т. Ф.»
Кто станет после этого оспаривать правоту сэра Томаса, требовавшего сохранения всех, пусть даже малозначительных бумаг, поскольку вместе они образуют историю эпохи, нации, личности?

 

 

 

«…Филипс давно уже путался в дебрях коллекции, сам толком не зная, что у него есть…»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1830-е, библиоманы, библиофилы, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава вторая. Часть 2.
В 1839 г. Филипс составил список рукописей и книг, которые нужно было спасать в первую очередь в случае нападения чартистов на Мидлхилл (он даже запаковал их и приготовил к отправке в Лондон) . Этот список позволяет судить о том, что сам он считал ценнейшим в своей коллекции:
1. Диоскорид — греческая рукопись Х—XI вв. с превосходными миниатюрами;
2. Два экземпляра Евангелия — рукописи Х и XI вв.
3. Два экземпляра Горация — рукопись Х в.
4. Ювенал — список Х в.
5. Средневековые переплеты, украшенные драгоценными камнями;
6. Монастырские архивы исключительной исторической ценности и безукоризненной сохранности;
7. Евангелие на английском языке — список ХШ в.
8. Из рукописей ХЧ в. Филипс отметил французский перевод Ливия и басни Эзопа со 135 несравненными миниатюрами;
9. Экземпляр отчета о странствиях Магеллана с посвятительной надписью;
10. Атлас Никола Волларда (1547), принадлежавший Талейрану;
11. Ранние списки «Илиады» Гомера;
12. Подлинник брачного контракта великого английского поэта Перси Биши, Шелли.
К этому добавлялись еще превосходные коллекции материалов по истории Англии, равных которым не было (и по сей день нет!) ни в одной библиотеке мира. Приведенный список не то чтобы случаен, но не полон, даже если говорить о первейших сокровищах Филипсианы. Во-первых, они притекали и после описанных событий, во-вторых, Филипс давно уже путался в дебрях коллекции, сам толком не зная, что у него есть. К 1840 г., как он считал, у него скопилось 11 тыс. рукописей и 5557 названий книг. Первая цифра совершенно произвольна, поскольку за единицу нередко принимался купленный где-нибудь на аукционе, или у букиниста, или по случаю том с документами разного характера и разного времени.
Мидл-хилл трещал по всем швам: в нем не было зала, который мог вместить и четверть библиотеки в ее составе 1840 г. Хранитель рукописного отделения Библиотеки Британского музея Ф. Мэдден, полвека наблюдавший библиофильскую деятельность Филипса, постепенно дойдя от восхищения его самоотверженностью и энергией до ненависти к могильщику рукописей и сопернику национальных библиотек, в своем дневнике оставил много важных свидетельств о Мидл-хилле и его хозяине. В 1832 г. Филипс сказал Мэддену, что его коллекции могут заполнить пространство в 250 футов в длину и 20 футов в ширину. Он намеревался достроить два крыла по обеим сторонам дома, но не осуществил этого плана.
В 1840 г. Мэдден записал в дневнике: «Обеденный зал переполнен книгами и пакетами; сэр Томас держит дверь туда запертой до самого обеда и вновь запирает сразу же после десерта. В галереях трудно разминуться двоим, и в доме осталась единственная относительно пустая комната, где собирается все семейство». Через два года библиотечное хозяйство сэра Томаса столь разрослось, что он решил закрыть для посещения и столовую, оставив одну маленькую комнатушку экономки для всех нужд семьи.
Удивительно ли, что в библиотеке царил xaoc? Филипс не нанимал библиотекаря (он пытался сделать это лишь незадолго до смерти, но тщетно — никто не пошел), а его собственных сил, помощи дочерей и их гувернанток не хватало даже на то, чтобы нумеровать, штамповать, наклеивать ярлык MHC (Middle Hill Catalogue), регистрировать каждую рукопись и книгу, не говоря уж о систематизации материала. Между тем сэр Томас завел ведь в Мидл-хилле еще и типографию, перепечатывая рукописи, которые считал наиболее ценными. Эти издания выходили ничтожным тиражом и с чудовищными ошибками, поскольку ни он сам, ни его наборщики текстологическими навыками и познаниями не отличались. Понадобилось без малого столетие, чтобы издания с маркой Мидл-хилла заинтересовали ученых и были проданы с барышом — но об этом речь впереди. А пока что сэр Томас задолжал и типографам, и переписчикам, и грузчикам, и почтовому ведомству, не говоря уж о книгопродавцах (в 1830 г. фирме Торп, например, 5053 фунта 15 шиллингов, фирме Корпен — 5500 фунтов). Однако время от времени он получал деньги по закладным за имения и очередной раз выкручивался. Многим служащим он отвечал на законные требования в таком духе: целебный воздух Мидл-хилла полезнее для вас всякой оплаты труда.
К внешнему виду и порядку библиотеки Филипс был равнодушен: расположение на полках носило сугубо практический характер — что куда удобнее запихнуть. В страхе перед пожаром хозяин предпочитал ставить ящики с рукописями как гробы в склепе один на другой, чтобы их можно было быстрее вынести.
Передней стенки у ящиков не было — рукопись можно было сравнительно легко вытащить и посмотреть. Черви пожирали деревянные переплеты инкунабулов — специальная паста мало помогала; отсутствие вентиляции довершало дело — как бы хороша ни была погода, окна в доме не открывались. Описывая ужасающий вид «зеленой комнаты», отведенной ему в качестве спальни, Мэдден говорит, что у него возникло странное впечатление, будто дом уже целое столетие необитаем.
И это в 1840 годy! А что же творилось в 1856, когда Мэдден гостил в Мидл-хилле в последний раз (потом они окончательно поссорились).
Знакомых и друзей Филипс честно предупреждал, что ночевать в доме больше негде. Теперь по его, мягко говоря, несовершенной статистике в коллекции было 20 тыс. рукописей и 30 тыс. печатных книг. Во время отлучек хозяина в Лондон и Кардифф дочери Филипса — каталогизаторы и приемщицы книг — не были столь усердны, как под его надзором. Прибывающие покупки сбрасывались на пол, и достать их оттуда уже не было возможности, их заваливали новые коробки, ящики, связки книг. Один из корреспондентов Филипса поражается, как удается ему долго сдерживать свое любопытство и не распаковывать, не рассматривать, не изучать книжные приобретения. Потом каждой книге будет отведено определенное место, и можно будет снова разглядывать, читать, изучать, дотрагиваясь нежно до ее страниц. Ведь в этом истинное наслаждение библиофила! Это верно, однако, во-первых, наслаждения все-таки более разнообразны и индивидуальны, а, во-вторых, сэр Томас в какой-то момент утратил власть над библиотекой, хотя ни в коем случае в этом бы не признался.
Комната с темно-зелеными обоями, где ночевал Мэдден два десятилетия назад, мало изменилась, разве что ковер был убран с пола и прикрывал гору бумаг в самой середине комнаты, а по всем четырем углам ее громоздились коробки с новыми рукописями. Рискуя несколько повториться, все же приведем часть дневниковой записи чопорного, сдержанного и безукоризненно аккуратного хранителя национальной рукописной сокровищницы:

16 августа, воскресенье.
Сэр Томас провел меня по дому. Прежняя столовая, комната для приемов рядом с нею, биллиардная над ними, четыре из пяти спален, в том числе его собственная — ничего подобного я в жизни своей не видел! — были напичканы кипами бумаг, рукописей, книг, свертков, посылок и т. и., разбросанных в полном беспорядке под ногами. И кроме того — в каждой комнате пирамида коробок и ящиков, хранящих самые дорогие тома. Больно было смотреть на все это. Я спросил, почему он не велит очистить от бумаг хотя бы узкий проход в каждой комнате, чтобы можно было пробраться к коробкам. Но он только рассмеялся и сказал, что для меня все это непривычно, вот я и задаю подобные вопросы… Воображение мое слишком убого, чтобы осознать это. В комнатушке, где громоздились друг на друге все рукописи из коллекции Меерманна, мы с мистером Филипсом застряли, и в течение трех часов я занимался экспертизой рукописей, датируя каждую из них, указывая ее сравнительную ценность, и т. д. Наконец, я совсем замучился, и часов в шесть пополудни мы спустились обедать.

Насчет обеда Мэдден намекнул сам, потому что сэр Томас рад был бы разбираться в рукописях и до полуночи, не отрываясь ни на секунду. После короткой трапезы хозяин продолжал угощать гостя греческими и латинскими классиками, переписанными в VIII — XI вв., полными архивами 25 монастырей и многими другими драгоценностями. Очутившись, наконец, один в своем непрезентабельном обиталище, М эдден продолжал заполнять дневник: «Когда подумаешь, какую цену пришлось заплатить сэру Томасу и какие усилия затратить, чтобы добыть все это и собрать здесь, становится горько на душе… Окна дома по-прежнему никогда не открываются, тяжелый спертый воздух, запах старой бумаги делают пребывание здесь почти невыносимым. Тюрьма литературы! Однако Филипса как-то мало волнует, что говорят о нем… Молю бога, чтобы в доме не начался пожар. Всю ночь эта мысль не дает мне покоя. Между тем сэр Томас мирно читает при свечах. Это так неосторожно с его стороны. Будет чудо, если дом избежит гибели — я нашел в гостиной пачку восковых фитилей, валявшихся около шкафов, полных рукописями. Стоит вспыхнуть искре, как все эти горы бумаг, картонных коробок и деревянных ящиков в одно мгновение запылают ярким пламенем. Да что говорить, если сам дом вот-вот развалится. В комнате, где мы обедали, пол настолько искривился, что один край стола намного возвышается над другим. А сэр Томас и не замечает этого».

“…Филипс задумал купить эту рукопись, и не было силы, способной остановить его…”

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1830-е, библиоманы, библиофилы, рукописи, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава вторая. Часть 3.

Когда Филипс задумывал свой гигантский библиофильский план, он вовсе не стремился к «библиотафии» — вечному погребению книг. Напротив, он мечтал превратить Мидл-хилл в культурный очаг, в книжное святилище, куда как паломники стремились бы лучшие умы человечества. Конечно, в этом был и элемент библиофильского тщеславия — для того и отбивал сэр Томас на аукционах рукописи и редчайшие книги у соперников (в том числе у национальных библиотек), чтобы многие и многие источники сведений о прошедших веках сосредоточились у него дома и нигде более. Для того он и не жалел никаких денег, говоря: «Глупо со стороны книготорговцев бороться против меня на аукционах, ведь все мои деньги попадают к ним в карман. И чем больше я разорюсь на аукционах, тем меньше им достанется». Однако книжники не слушались добрых советов и нередко обдирали его на аукционах как липку. А он, решив купить что-нибудь, не знал удержу. В яростную битву с представителями Британского музея вступил он на аукционе рукописей из библиотеки знаменитого Ричарда Гебера *.
(* Ричард Гебер (1773 — 1833) — знаменитый библиофил, чьи собрания печатных книг сравнимы по масштабу с рукописной коллекцией Филипса. Гебер был другом Вальтера Скотта, писавшего о нем:
И дом его, и все его тома
Всем людям благородного ума
Открыты, как душа его сама!
По воспоминаниям современников, не было такого писателя или ученого в Англии, который не пользовался бы его библиотекой. Пример Гебера во многом вдохновлял Филипса).Филипс купил тогда 428 рукописей (в том числе фолиант, содержащий 80 англо-норманских текстов — 45 из них уникальных), потратив в общей сложности 2568 фунтов — сумму для тех времен громадную. От имени Британского музея Мэдден пытался заполучить хотя бы том испанских баллад, но вынужден был отступиться и записал в дневнике: «Филипс задумал купить эту рукопись, и не было силы, способной остановить его, но, должен сказать, давая такие дикие цены (Филипс заплатил 131 фунт.— В. К.), он приносит вред, а не пользу нашей литературе. Препятствуя музею, он лишает публику возможности узнать эти рукописи, исходя из эгоистических соображений и нелепых чувств… Ни один честный покупатель, который хочет видеть нашу древнюю литературу сохраненной для потомков, не должен становиться на пути национальной библиотеки, если только он не собирается сам предпринять какое-либо исследование на основании приобретенных рукописей. Я очень уважаю мистера Филипса, но я весьма сожалею о действиях, с каждым днем все более превращающих его в собаку на сене».
Субсидии, которое получало рукописное отделение, руководимое Мэдденом, были совершенно недостаточны, и этот патриотически настроенный и знающий свое дело человек был вправе гневаться, видя, как ценнейшие и единственные в своем роде реликвии исчезают в бездонной и недостижимой глубине . Мидл-хилла. Уж как хотелось Мэддену иметь в Британском музее рукописный экземпляр «Естественной истории Плиния» (рукопись VIII в.), но совет попечителей музея не позволил ему пойти дальше ста фунтов, а Филипс сразу заявил, что готов сражаться до тысячи!
И все же Мэдден кое-что купил на аукционе Гебера, а потом с досадой писал о Филипсе:
«Он сердится даже теперь, когда лишь ничтожное число достаточно ценных рукописей я вырвал из его алчной пасти. Вот у меня действительно есть основания возмущаться. Что делает он с рукописями после того, как овладеет ими, что сделал он вообще для изучения нашей истории, литературы, языка. Он без разума и без знания напечатал несколько наборов документов, которые изданы с такими ляпсусами, что бесполезны даже для тех, кому предназначены — для топографов и генеалогов. А он все таки настаивает, чтобы в его библиотеке скапливались сочинения европейских писателей средних веков исключительно из тщеславного удовольствия вписать их в свой каталог. Я безмерно устал от этого».Боюсь все же, что правдивый, но несколько напуганный и педантичный мистер Мэдден создал у читателя однобокое представление о Мидл-хилле и его хозяине. Объективности ради следует дополнить наши впечатления о Мидл-хилле некоторыми другими свидетельствами — благо документальная публикация Манби предоставляет возможности для этого. Как бы то ни было, после аукциона Гебера скандал получился довольно громкий. Филипс немедленно дал объявление в газете «Морнинг пост» о том, что готов предоставить возможность всем ученым, имеющим соответствующие рекомендации, знакомиться с рукописями в Мидл-хилле. Он и в самом деле оказывал гостеприимство тем исследователям, которые стучались в его дом, а таких становились все больше, потому что росла и сама коллекция Филипса и слава ее.
В 1840 г., узнав, что у Филипса хранится неизданная библиография «Американы» (составленная А. Номером *), в Мидл-хилл явился американский профессор Джон Спаркс. Впечатления его, как ни странно, прямо противоположны пессимизму Ф.Мэддена. Ему понравился Мидл-хилл и поразил масштаб собирательской деятельности Филипса, даже бытовых неудобств он, кажется, не заметил, очарованный обходительностью хозяина.
«Он вложил в мою руку каталог,— пишет Спаркс,— и сказал, что цель его состоит в распространении знаний и что я могу копировать любую принадлежащую ему рукопись. Много лет в его доме существует частная типография, и он уже напечатал несколько томов, в основном об английских древностях… Большую часть дня я провел в изучении рукописи А. Номера. Первый том — первоначальный набросок, остальные — работа в таком виде, в каком он ее завершил; всего 1600 листов, убористо исписанных рукою автора. Это список сочинений, относящихся к Америке, какие только автор мог отыскать на разных языках. Тут же справочные данные о библиотеках, в которых эти рукописи находятся, и о книгах, где эти работы упомянуты… Сэр Томас разрешил мне взять рукопись с собой в Лондон, чтобы я мог снять с нее копию… Потом он познакомил меня с мексиканскими материалами». Получается не столь уж мрачная картина — невеЖественный «пергаменоман», как выясняется, мог быть и благожелательным меценатом; запутавшийся в собственном книжном имуществе безумец вдруг оказывался здравомыслящим библиофилом.
Однако предоставим сцену другому ученому, на этот раз французскому историку Жан-Луи Альфонсу Гюйяр-Бренолю, опубликовавшему в 1848 г. статью «Научная экскурсия в Мидл-хилл». Филипс знакомил посетителя с французским, голландским, швейцарским фондами коллекции (по-видимому, достаточно четко отделенными друг от друга) . Переночевав в таких же условиях, как Мэдден, Гюйяр-Бреноль наутро получил от Филипса ряд интереснейших документов по истории Франции, совершенно неведомых парижским специалистам. Затем сэр Томас принес несколько томов, переплетенных с особенным старанием. «Здесь кое-что поважнее»,— сказал он. «Я раскрыл их,— пишет Гюйяр-Бреноль,— и увидел письма Наполеона 1 маршалу Нею времен ужасной кампании 1813-1814 гг., написанные рукой секретаря и собственноручно подписанные императором литерой N. Первые были помечены «Трианон» и «Сен-Клу», последние — «Реймс» и «Арси-сюр-Об» — в них рассуждал он о том, как будет защищать каждый дюйм французской земли от врагов. Думаю, ничто не могло дать более ясного представления о его военной изворотливости, гибкости его ума и твердости его души, чем эти письма, тогда еще не опубликованные. Письма были пронумерованы, но нескольких не хватало. «Я бы дал любую цену за недостающие,— воскликнул Томас Филипс с энтузиазмом.— Наполеон — зеркало мира. Этим человеком я восхищаюсь». Я встал и протянул ему руку. Такая оценка из уст англичанина вызвала у меня слезы». Французу, как и американцу, и дом показался просторным, и дочери очаровательными, а уж библиотека — райскими кущами.
Наконец, позже многих других, в 1865 г. сэра Томаса (уже в новом его жилище, о котором будет рассказано) посетил немецкий ученый Леопольд фон Ранке. Возвратившись домой, он писал Филипсу: «Вы собрали у себя изумительные рукописи чуть ли не всех народностей и на всех языках. Но вы сделали нечто большее. Когда я назвал вам некоторые важные рукописи, которые до той поры не мог отыскать ни в Британском музее, ни в Управлении государственных бумаг, вы любезно пригласили меня к себе домой. Мы с сыном гостили у вас три недели с необычайной пользой для нашей научной деятельности».
Свидетельства восторженных визитеров можно было бы без труда умножить: Филипс переписывался с французским писателем-библиофилом Проспером Мериме; копировать документы Испанской академии приезжал к нему Паскуале де Гайянгос; античные материалы изучал крупнейший в XIX столетии специалист по истории Рима Теодор Моммзен… И как хотелось бы на этой мажорной ноте завершить хотя бы вторую главу, но вот беда: в последние десятилетия жизни Филипс проявлял яростную религиозную нетерпимость, он ни под каким видом не пускал на порог своего дома приверженцев католической религии. А это, согласитесь, уже означало, что о действительно свободном доступе к научным богатствам Филипсианы говорить не приходится.
Однако давайте на время расстанемся с сэром Томасом — перед большими неприятностями, которые его ожидают. Тем более, что сейчас он будет занят: к дверям Мидл-хилла решительной походкой направляется какой-то странный человек с кудрявой, черной как смоль шевелюрой, густыми бакенбардами, эспаньолкой и пронзающим взглядом черных красивых глаз. Он пытается объясниться с сэром Томасом на странном «волапюке» — смеси нескольких европейских языков. Не будем мешать их беседе.

* Homer А. (1758 — 1806). Bibliotheca Americana.

 

«В Греции все есть!»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1850-е, библиоманы, библиофилы, истории, подделки, рукописи, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава вторая. Часть 4.
Первая вставная история
«В Греции все есть!»
В феврале 1853 г. этот человек высадил на берегах Альбиона своеобразный десант — длинный ряд сундуков, битком набитых рукописями. На другой день по прибытии, он, не теряя ни часа, отправился в сопровождении переводчика (молодого сотрудника министерства иностранных дел) в Британский музей к Фредерику Мэддену. Незнакомец предложил музею купить у него привезенные из монастырей, что на полуострове Афон, древнейшие из всех известных списки «Илиады» Гомера, «Трудов и дней» Гесиода, несколько листов пергамена, покрытых персидскими письменами, и маленький папирус с египетскими иероглифами и параллельным греческим переводом. После быстрого, но тщательного осмотра М эдден сделал решительный вывод: все, что ему показано,— подделки…
Однако пора представить новое лицо в череде персонажей библиофильской «человеческой комедии». Константин Симонидис родился в 1824 г. на острове Идра в Эгейском море. Получив первоначальное образование в Эгионе и Афинах, он в 1839 г. посетил своего дядюшку Бенедикта, монаха в православном монастыре св. Пантелеймона на полуострове Афон и с тех пор приобщился не только «беспримерной святости», но и древней книжности. Константин Симонидис изучал на Афоне теологию, лингвистику, палеографию и копировал старые рукописи, обнаружив не просто способность, а огромный талант (без всяких кавычек) к воспроизведению почерков разных времен и стилей. От доброго дядюшки Бенедикта он, по его словам, получил все те рукописи, которыми четверть века удивлял ученый мир. Но прежде чем прибыть в Англию с сундуками, в которых ждали своего часа 2500 рукописей, Симонидис изрядно побродил по свету. В 1840 г. он впервые прибыл в Константинополь, потом отправился в Одессу, затем в Москву (в этих городах существовали афонские представительства — подворья); в Москве, как утверждал Симонидис, ему была присуждена докторская степень за диссертацию о Херсонесе *. Есть сведения, что он побывал и в Петербурге.
(* Документальными данными это не подтверждено (мы пользуемся биографическими материалами о Симонидисе на английском и немецком языках).
Вернувшись из России в Афины, Симонидис некоторое время занимался политикой, а в 1848 г. представил специалистам свои первые рукописные «находки». Среди них были довольно объемистые сочинения (даже кодекс в 740 страниц, например!), и было их так много, что один человек не мог бы подделать такое количество, если бы даже пережил Мафусаила. Сенсация была настолько громкой, что в Афинах министерство просвещения создало специальную комиссию, сделавшую не вполне категорический вывод: «аутентичность подтвердить не удалось». Поскольку в Греции уже в 1851 г. раздались скептические голоса, Симонидис перевез свои сомнительные трофеи в Англию, а потом в Германию, где о нем еще ничего не слышали…
Итак, Константин Симонидис в кабинете у Фредерика Мэддена. Он невозмутимо молчит в ответ на заключение эксперта. Впрочем, оказывается, он ни слова не понимает по-английски и говорит только на новогреческом языке. К тому же, он не допускает и мысли о неаутентичности рукописей, так что и после объяснений переводчика остается невозмутимым. Он просит Мэддена предоставить ему право пользоваться читальным залом Британского музея. Однако билет может быть выдан только человеку, имеющему солидные рекомендации. Впрочем, дело можно уладить, если за греческого гостя поручится сотрудник министерства иностранных дел, который его привел. В ответ молодой переводчик с ужасом восклицает (по-английски, разумеется): «Ни в коем случае! Это -же отъявленный негодяй!» И тут, как ни странно, Симонидис меняется в лице — может быть он чуть-чуть понимает по-английски? Как бы то ни было, билет не выдается. Чтобы подсластить пилюлю, Мэдден спрашивает, нет ли у него других греческих рукописей вроде Псалтири XI в., что лежит на столе у руководителя рукописного отделения? На этом забавная сцена заканчивается.
Каково же было удивление Мэддена, когда на следующее утро у него появился Симонидис с целой связкой рукописей, подлинность которых ни малейших сомнений не вызывала. Правда, они были в гораздо худшем состоянии, чем отвергну-. тые Гомер и Гесиод, и не всегда комплектны. Но… не каждый день приносят в Британский музей рукописи IX — Х веков. Сторговались за 46 фунтов. Тут же Симонидис исчез из Лондона и появился в оксфордской Бодлеане с уже известными нам предложениями. К счастью, Мэдден вовремя предупредил коллег. И вот, потерпев неудачу в Оксфорде, Симонидис постучался в двери прославленного Мидл-хилла.
Филипс, знавший уже лондонские приключения грека, сперва отверг и Гомера и Гесиода, но двери для дальнейших переговоров не захлопнул, пригласив Симонидиса прибыть в Мидл-хилл еще раз через некоторое время. Филипс пришел в бурный восторг от того, как быстро и красиво копирует Симонидис древнегреческий текст. Отнюдь не убежденный в подлинности свитка Гесиода (того самого, что был разоблачен Мэдденом), Филипс все же купил его. То ли сэра Томаса соблазнил способ письма «бустрофедон» *, то ли воображение его поразили рассказы грека о пяти тысячах рукописей, оставшихся у него в Афинах, а среди них — Фукидид с двумя дополнительными частями, неизвестными человечеству, и таинственная рукопись «Чекремон» — о происхождении египетских иероглифов, с которой он, Симонидис, и за миллион не расстанется. Словом, у сэра Томаса глаза разгорелись, и он не захотел порывать с Симонидисом. Более того, Филипс попросил Симонидиса сделать для него копию рукописи Гесиода. Тот ответил письмом (забавно, что он, как и Филипс, иногда предпочитал писать о себе в третьем лице): «Симонидис согласен принять на себя бремя переписки Гесиода, имея в виду, что сэр Томас проявит большую щедрость, поскольку работа очень тяжела, особенно если копировать с полной аккуратностью… Если бы кто другой сейчас попросил меня об этом, я не согласился бы и за тысячу фунтов; только для вас я предпринимаю этот утомительный и долгий труд всего за 150 фунтов». Хотя сэр Томас увлекся и Симонидисом, и Гесиодом, и даже пытался оживить свои познания в древнегреческом языке, но цена все-таки его покоробила. Он отвечал: «Я заплачу вам 25 фунтов за переписку той части Гесиода, которую сам выберу». Примечательно, что зная заключения экспертов, Филипс все-таки не оставлял надежды на подлинность «древней» рукописи: «Я начал читать Гесиода довольно бегло,— сообщал он греку,— и сам переписал 40 строк. Я мечтаю узнать историю этой рукописи. Где вы нашли ее? И при каких обстоятельствах? Как называется это место? Как вы думаете, можно ли отыскать еще что-нибудь подобное? Жду прибытия Фукидида и вашего в Мидл-хилл».
Отыскать подобное можно было бы при раскопках в сундуках Симонидиса. Что касается Фукидида, то он был лишь приманкой, брошенной матерым зверем доверчивому охотнику. Цель Симонидиса была иная: во что бы то ни стало пристроить Гомера — не только для того, чтобы получить круглую сумму, но и для собственной реабилитации, ибо тщеславие снедало душу библиомана из Афин ничуть не менее, чем библиофила из Южной Англии. Поэтому Симонидис и продолжал с Филипсом игру в кошки-мышки. То он внезапно заболевал, заставляя клиента изнемогать от нетерпения: «Увы, теперь Симонидису не до писем, рукописей и соглашений,— писал грек в Мидлхилл,— он занят исключительно своей болезнью». То его вдруг обуревала внезапная любовь к отечеству, и он грозил немедленно оставить Англию, если… у него не купят Гомера: «Объявляю вам, что через несколько дней я уезжаю во Францию, и оттуда без задержки — в Македонию и Афины. Греция — мать света, родина богов, полубогов и героев, зовет своих сынов освобождать ее; между тем вы, которые обязаны ей всем — религией, цивилизацией, самим своим существованием, и весь неблагодарный западный мир заключаете союз с варварами (т. е. с Турцией.— В. К.) . Но нас не запугают ваши пушки, равно как нас больше не остановят и не обманут ни обычные английские махинации, ни ветреный характер французов. Высшая сила на стороне Греции, и мыапостолы этой силы. Таково положение вещей, и я сообщаю вам о моем предстоящем отъезде. Если вы имеете что-нибудь важное сообщить мне, напишите прежде, чем я покину эту страну…» В том, что писал Симонидис, можно отыскать зерно истины, но, увы, он в Афины не собирался. Да и стоит ли причислять спекулянтов рукописями к выразителям национального духа?
Мэдден записал в дневнике: «Сэр Томас сообщил, что приобрел у грека Симонидиса рукописи, предлагавшиеся в прошлом году в музей. Он показал мне: 1. Гесиода; 2. Пифагора; 3. Анакреона. Я, ни секунды не медля, объявил сэру Томасу, что, по моему мнению, это подделки, сделанные одной и той же рукой и в одной и той же манере. Томас Филипс возразил, что, по его мнению, это подлинные рукописи и, скорее всего,— реликвии из Александрийской библиотеки!!! Конечно, не высказав этого вслух, я придерживался совершенно иной точки зрения. Когда он советовался со мною, покупать ли, я решительно возражал, но втуне. Тщеславное чувство обладания такими редкостями (он ведь считал их подлинными) победило все доводы скептицизма. И теперь, истратив значительные суммы на покупку этих, не имеющих ни малейшей ценности, подделок современного плута, сэр Томас, конечно, вынужден упрямо отстаивать их аутентичность. Повторяю, я опечален этим, но в характере моего друга из Мидл-хилла есть свои слабости».
Баронет был твердо уверен, что его невозможно обмануть, и, подобно обжегшемуся мотыльку, летящему все к той же свече, вновь вернулся к общению с Симонидисом. И это несмотря на предостережение Мэддена — крупнейшего палеографа своего времени! Гомер, о котором идет речь, разумеется, был «перлом» коллекции Симонидиса. Этот маленький свиток пергамена (2′/2 дюйма в длину и 2 /4 шириной) содержал первые три песни «Илиады», написанные стилем «бустрофедон», как с жаром доказывал Симонидис, две тысячи лет назад. На вид свиток был и в самом деле почтенной древности. И если бы его подлинность была доказана, он один составил бы славу любой коллекции. В августе 1854 г. Филипс пригласил Симонидиса в Мидл-хилл для решительного сражения за Гомера и получил согласие грека, написанное на хорошем английском языке. Встречая его, Филипс заметил: «Я рад, что вы выучили английский, а то прежде мы не всегда понимали друг друга».
В Мидл-хилле в это время гостил немецкий путешественник и географ Иоганн Георг Коль (1808 — 1878), пытавшийся отыскать древние географические карты в хаосе Мидл-хилла. Благодаря этому у нас есть возможность выслушать объективный отчет о генеральном сражении Симонидиса с Филипсом *.
«В гостях у мистера Чарлза,— пишет Коль,— был грек, мне в то время незнакомый, но, как выяснилось, уже известный ученому миру. Это был крупный делец, промышлявший рукописями и диковинами Востока. Он привез с собой различные свитки и кодексы и разложил их, как коробейник свои товары,— на коврах, столах, стульях… Он утверждал, что обладает самым ранним манускриптом поэмы Гомера, существующим на свете… и просил за этот маленький свиточек большие деньги — 50 фунтов. Целый день разговор вертелся вокруг этой темы, и только поздно вечером грек – неутомимый говорун — отправился спать, оставив нас с мистером Чарлзом. Хозяин дома вытащил гомеровское . чудо из футляра, развернул его, осмотрел поврежденные места, коричневые пятна времени; исследовал шрифт, сравнив с имевшимися у него списками Гомера; воспользовался очками и увеличительным стеклом, чтобы рассмотреть в подробностях. Подержал перед лампой и за лампой.
Пергамен явно гипнотизировал его, волновал, как волнуют женщину ювелирные украшения. Он спросил моего совета. Увы, я не мог ему помочь, потому что практически ничего не знал о греческих рукописях такого рода. Мистер Чарлз рассказал мне, что наш недавний собеседник — это знаменитый Симонидис, крупнейший знаток греческих рукописей и в то же время хитрейший подделыватель их. Он способен воспроизвести пергамен, шелк, хлопок и прочий письменный материал любой эпохи с несравненной точностью и покрыть их пятнами и трещинами с большей убедительностью, чем само время».
Немецкому гостю сразу все стало ясно, и он дал категорический совет: Гомера не покупать, чтобы не выбрасывать деньги впустую и не поощрять проходимца. Филипс горячо пожал ему руку, поблагодарил за совет и отправился почивать, поскольку дело было далеко за полночь.
Утром немец проспал завтрак и, когда появился в гостиной (вернее, в библиотеке — в Мидлхилле все было библиотекой), узнал, что Симонидис уже с час как уехал. «Как хорошо, что вы приняли мой добрый совет»,— сказал он. В ответ Филипс совершенно изумил гостя: он подошел к закрытому ящичку, вынул оттуда гомеровский свиточек и голосом триумфатора объявил: «Я купил его у грека за 50 фунтов и вместе с ним другие редкости». Иоганн Коль, человек строгих принципов, не мог понять, как можно истратить деньги на сомнительную вещь. Искренне опечаленный, он выслушал объяснения Филипса:
«Всю ночь я мучился вопросом, могу ли я позволить самому раннему Гомеру ускользнуть из моих руки Конечно, не исключено, что грек очередной раз смошенничал и сбыл мне подделку. Но ведь есть какой-то шанс на то, что манускрипт подлинный. Сегодня утром он пригрозил, что если я немедленно не решусь на покупку, он даром отдаст Гомера в Британский музей. Мог ли я рисковать? Я предпочел рискнуть полусотней фунтов. Ближайшие меся-. цы придется посвятить выяснению, действительно ли я владелец самого раннего Гомера».
Ни месяцы, ни годы не внесли полной ясности. Гесиод был признан фальсификацией. А Гомер? Какие-то сомнения еще остаются. В каталоге Филипса описаны 22 рукописи, купленные у Симонидиса. Против десяти из них он сделал пометки: «фальшивая». У «Илиады» такой пометки нет.
Симонидис, как и предупреждал, вскоре распрощался с Англией (не навсегда) и, после короткого пребывания в Париже, обосновался в Германии — стране, ставшей следующей жертвой его фальсификаторской активности. Греция по-прежнему боролась за свободу без Симонидиса.
В 1855 г. он посетил Берлин и Лейпциг и, встретив известного египтолога профессора Вильгельма Диндорфа, сообщил ему, что владеет греческим палимпсестом ***, содержащим три книги записей о деяниях египетских царей. Автор — некий Ураний из Александрии, сын Анаксиме на, дата рукописи — по-видимому, IV или Ч век. Симонидис запросил за рукопись 2 тысячи талеров. Проведя химическую проверку и уверовав, что это хоть и палимпсест, но подлинный, Диндорф тайно от Симонидиса вступил в переговоры с прусским правительством о приобретении Урания для Берлинской Академии за 5 тысяч талеров. При этом, чтобы не рисковать, почтенный профессор половину этой суммы выторговал у казны вперед и, расплатившись с Симонидисом, остался с большим барышом и с Уранием.
Неожиданно в январе 1856 г. события приняли совершенно иной оборот. Диндорф, написав предисловие и примечания к Уранию, отправил рукопись для публикации в переводе на латинский язык в Оксфорд. К несчастью, когда тираж уже был готов ****, из Берлинской Академии пришло окончательное заключение, сделанное знаменитым А. Гумбольдтом на основе микроскопического, палеографического и более детального химического анализа-рукопись все-таки подложная: «древний» текст написан поверх соскобленного текста ХП столетия. Издание было уничтожено (15 экземпляров все-таки сохранились), престиж Диндорфа подорван, а Симонидис в Лейпциге арестован.
При обыске у него были найдены сотни рукописей (подложных и подлинных), оригинал текста Урания, с которого Симонидис столь блистательно изготовил «более ранний» палимпсест и… огромное количество ржавых гвоздей, которые использовались для изготовления желтых чернил. На допросах, проходивших уже в Берлине, Симонидис держался стойко и с достоинством. Его обвиняли еще и в краже рукописей из библиотеки турецкого султана, о чем писали константинопольские газеты. На каждый пункт обвинения у него было десять оправданий и двадцать контробвинений. Если он украл рукописи в Константинополе, то почему его считают фальсификатором? Да к тому же каталоги там в таком беспорядке, что доказать принадлежность какой-нибудь рукописи библиотеке Сераля совершенно невозможно. Ураний, с которого печаталось Оксфордское издание,— всего лишь копия, изготовленная им, Симонидисом, специально для этой цели по просьбе Диндорфа — подлинник остался у него; желтые чернила нужны были исключительно для того, чтобы при палеографических исследованиях обводить те знаки в рукописях, которые совсем почти вьщвели; ржавые гвозди он копил для приготовления «железной воды», без которой человек, выросший на островах Эгейского моря, не может существовать. И так далее, и тому подобное. Берлинский магистрат состава преступления в действиях Симонидиса не нашел, из тюрьмы освободил и с миром отпустил в Вену. Оказавшись на свободе, Симонидис принялся публично доказывать свою правоту и безукоризненную порядочность. Он написал письмо в Аугсбургскую «Альгемайне цайтунг», но газета не пожелала иметь с ним дела, и ему пришлось напечатать собственные «Археологические труды», где приводится аргументация в защиту аутентичности Урания. Симонидис намекнул, что у него имеется еще десяток трудов этого автора, что всеми было воспринято как обещание новых подделок.
Подобных историй с участием греческого авантюриста-самородка можно было бы рассказать еще с добрый десяток, но именно эта ведет нас снова в Мидл-хилл.
Узнав из газет об аресте Симонидиса в Германии, Филипс написал два письма. Одно — Мэддену:
«Это нисколько не поколебало моей уверенности в подлинности моих Гомера и Гесиода»; второе — Симонидису: «Сколько хотите вы за рукопись Урания, если она еще у вас?» Грек отвечал с подкупающей скромностью: хотя прусское правительство предложило ему за Урания 16 тысяч крон, а русское — 20 тысяч, он, Симонидис, предпочитает оставить рукопись себе «из. Соображений престижа и чести». В мае 1858 г. Филипс и Симонидис встретились в Лондоне, и баронет выразил готовность приобрести Урания за 50 фунтов, как «курьез, вызвавший споры в ученых кругах». Симонидис отказался даже обсуждать подобную цену, тем более, что намеревался выпустить новое издание Урания взамен уничтоженного в Оксфорде.Филипс — Симонидису (май 1858).
Сэр !
Мне жаль, что вы не дали мне возможности приобрести Урания. После того, что произошло в Лейпциге и Берлине, я не думаю, что кто-нибудь предложит вам и половину этой суммы. Вы разрушили всякое уважение к вам, пытаясь обмануть столь многих людей; единственный способ для вас вернуть себе доверие общества — рассказать с полной правдивостью историю всех рукописей, которыми вы когда-либо владели. Вас даже не смогут принять в Британском музее, если вы этого не сделаете и не объявите, какие манускрипты, выдаваемые вами за древние, изготовлены вами самим… Если бы вы предложили джентльменам свои услуги в качестве переписчика греческих рукописей, я думаю, у вас было бы много заказов.
Ваш слуга Томас Филипс.Симонидис — Филипсу (май 1858).
Если вы испытываете сомнения в аутентичности рукописей, которые вы у меня купили, я готов выкупить их у вас за двойную цену… Ураний печатается, и если вы интересуетесь им, пришлите аванс за подписку, иначе вы не получите экземпляра — число их строго ограничено числом подписчиков.

«Я хотел бросить ему спасательный круг, но он не оценил этого»,— жаловался потом Филипс.
Более они не встречались. В 1859 г. Филипс получил письмо от некоей дамы, которая просила дать сведения о Симонидисе, поскольку ее приятельница собирается вступить с ним в брачный союз. Филипс с обычной для него прямотой отвечал, что он лично вообще не рекомендует англичанкам выходить за иностранцев, а что касается Симонидиса, то о нем лучше справиться у доктора Мэддена в Британском музее. Симонидиса, кажется, на время приютил какой-то лондонский библиофил — грек был в подавленном состоянии, ибо не мог выехать из Англии, не заплатив долгов. Вскоре он выпутался и исчез из Лондона.
В 18б1 г. имя Константина Симонидиса еще раз появилось в газетах. На этот раз он, видно, в отместку своим гонителям, объявил, что общеизвестный подлинник «Кодекс Синаитикус», подаренный греческим правительством российскому императору Николаю 1, на самом деле никакой не подлинник и написан лично им, Симонидисом,, в монастыре на Афоне. Ему не поверили. Тогда он сообщил, что на нескольких листах кодекса в свое время нарочно проставил инициалы «К. S.». Попытались проверить эти сведения в Императорской публичной библиотеке в Петербурге, но оказалось, что именно эти листы кодекса в плохом состоянии — углы их оборваны. По-видимому, Симонидис блефовал. Это была его последняя авантюра.

В 1865 г. он прислал Филипсу свою фотографию, которую мы воспроизводим, а в 1867 г. умер в Александрии от проказы. Получив известие об этом от одного из греческих знакомых, Филипс задал ему вопрос: каково все же происхождение гомеровского свитка7 Ответ был: рукопись, скорее всего, подлинная.
Таков был Симонидис — странный человек, обладавший редким каллиграфическим даром, невиданной амбицией, способностью к довольно тонким мистификациям и, по-видимому, чуждый самого понятия «совесть». До сих пор его считают загадкой, и вправду многое в его судьбе по сей день окутано туманом. Как бы то ни было, факт остается фактом: Сим о ниди с обманывал многих людей и старался заработать на этом. Другое дело, что по сравнению с некоторыми «умельцами» ХХ века его можно считать невинным агнцем.
Но об этом речь впереди.

* От греческих слов «бус» — «бык» и «строго» — «поворачиваю». Греки уподобляли этот способ письма вспашке поля быком, который, закончив борозду в одном направлении, возвращается назад, а потом начинает снова. Первая строчка пишется справа налево, вторая — слева направо, третья — снова справа налево и т.д.
**
В 1868 г. Коль опубликовал свои записки об английских библиофилах, изменив, правда, их имена. Сэр Томас у него называется «мистером Чарлзом» (Kohl G. Sammlungen und Sammler in England).
*** Пергамен, на котором поверх соскобленного текста написан новый, более поздний.
**** Uranii A1exandrini de Regibus Aegiptorum Libri Tres. Oxford,  1856.

 

«Сэр Томас! Вы даже не подозреваете, за кого вы отдали свою старшую дочь…»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1860-е, библиоманы, библиофилы, истории, случаи, собирательство
Comments: Комментарии выключены
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава третья, в которой рассказывается о том, как дочь библиофила вышла замуж за книжного вора и к каким непредвиденным последствиям это привелоКто только не побывал в Мидл-хилле — биографы английских королей и королев, ученые из Уэльса (Филипс их особенно привечал, так как питал слабость к валлийской культуре и истории), специалисты по мексиканской археологии, знатоки живописи и архитектуры, библиографы из Кембриджа и Оксфорда…
В 1839 г. среди всего этого разнообразного общества мелькнули стройная фигура и красивое лицо юного шекспироведа, выпускника аристократического Тринити-колледжа в Оксфорде, начинающего библиофила и будущего крупного знатока рукописей Джеймса Орчарда Холливела. Несмотря на свой нежный возраст (ему было всего 18 лет), Холливел уже приобрел известность в литературных кругах и даже удостоился чести быть принятым в Общество антикваров и в Королевское общество. Филипс был до глубины души растроган, когда молодой коллега предложил помочь ему в библиографических занятиях. Он поручил Холливелу составить описание монастырских и церковных архивов в Кембридже по следующей формуле: название монастыря или церкви; формат; материал, на котором сделаны записи (пергамен, бумага); число листов исписанных и пустых; степень сохранности; место хранения архива. Возможно, Филипс рассчитывал кое-что из этого приобрести, но, вернее всего, он преследовал иную цель: путем сравнения с Кембриджем доказать несравненное богатство Филипсианы, в которой монастырских архивов было больше и лучшей сохранности, чем в любом национальном архивохранилище. С первым заданием Холливел справился отлично. Тут, между прочим, выяснилось, что юный литературовед коллекционирует рукописи и добился уже на этом поприще кое-каких успехов. В его собрании были математические и астрономические трактаты XV в., переписанные для папы Римского, любопытные документы по археологии Уэльса и т. д. Но его просьбе Филипс отпечатал в типографии Мидл-хилла «Каталог рукописей, принадлежащих Джеймсу Холливелу». Ах, если бы знал увлекающийся баронет, что всего через год с небольшим он будет в бессильной ярости рвать в клочки и топтать ногами экземпляры этого самого каталога, выпущенного в его собственной типографии! Но пока он полон сочувствия к новому другу, тем более что получил от него следующее послание:“Дорогой сэр,
После той доброты, которую вы ко мне проявили, я не могу не обратиться к вам первому с моим предложением. Ужасное несчастье, неожиданное и достаточно сильное, чтобы сокрушить человека, вынуждает меня расстаться со 150 собранными мною манускриптами — а именно с теми, которые я купил сам. Остающаяся часть подарена мне отцом, и с нею я никогда не расстанусь Я прошу за них меньше того, что истратил, 250 фунтов. Если вы готовы купить, умоляю ответить с ближайшей почтой. Единственное мое условие – сделка должна быть секретной”.

 
Филипс рукописи не купил, потому что был в долгах, даже для него невиданных. И как не быть! Перед этим Мидл-хилл пополнили, например, 48 томов французских государственных бумаг; 220 томов переписки и генеалогических таблиц знатных итальянских родов; собрание документов из коллекций итальянского арабиста Мариано Пицци; свод исторических бумаг о покорении Неаполя и Сицилии испанцами в первой половине XVIII в. Вы скажете: что стоило заплатить еще 250 фунтов? Инстинкт уберег!
Но главную беду сэру Томасу отвести не удалось. Юный красавец Холливел был приглашен погостить, и в него, как и следовало ожидать, страстно влюбилась затворница Мидл-хилла, старшая дочь нашего героя — Генриетта Филипс. Шекспировед и библиофил в ответ воспылал нежным чувством к… Филипсиане. Через три дня после знакомства Холливел сделал предложение. В ответ, как записала в своем дневнике * Генриетта, «папа вступил в переписку с отцом Джеймса, требуя от него 800 фунтов ежегодно> (на содержание молодой семьи, конечно). При этом Филипс не желал дать за дочерью ни гроша и лишь обещал две тысячи фунтов после своей смерти. Старший Холливел отказал, помолвка не состоялась. Но Джеймс продолжал посещать Мидл-хилл, норовя теперь попасть туда в отсутствие хозяина. И хотя, как пишет Генриетта, «папа запер все мои платья», она все-таки во что-то оделась и об руку с Джеймсом Холливелом добралась до ближайшей сельской церкви, чтобы никогда более не вернуться в родительский дом.
Филипс отозвался на это так «Генриетта, которая, я полагал, станет опорой моей старости, отдала себя человеку, которого я никогда не захочу видеть и который, не сомневаюсь, сделает ее несчастной».
Печально, но старый ворчун оказался прав. Уже через несколько дней после свадьбы Генриетты он получил анонимное письмо: «Сэр Томас! Вы даже не подозреваете, за кого вы отдали свою старшую дочь (он подозревал! В. К.). За молодого человека, рожденного вне закона (по понятным причинам, не это для Филипса было главным! — В. К.) и обладающего сквернейшим характером… Он, несомненно, обманул вас, как надул и многих других, несмотря на свой юный возраст». Далее шли выразительные подробности об ужасающих долгах Холливела, о суммах, выманенных им у приятелей и не возвращенных, о том, что рукописи, которые он продал на аукционе у Сотби (те самые, что предлагал Филипсу), — украдены из Тринити-колледжа. «Это предупреждение,— резонно замечал анонимный доброжелатель,— получено вами слишком поздно, чтобы спасти вашу бедную дочь, но да поможет оно вам противостоять его дальнейшим аферам».
Вскоре слухи об ограблении Тринити-колледжа стали громогласными, и Холливел оказался в центре газетного скандала. Он даже был лишен права посещать читальный зал Британского музея — символ полной утраты репутации для британского книжника. Но Холливел упорно отрицал свою вину, и Генриетта свято верила в его непричастность к краже. Филипс в числе других уважаемых людей вместе с сопроводительным письмом дочери получил в августе 1845 г. написанную Холливелом брошюру, где мошенник представлен честным малым.
Он отвечал Генриетте:
“Благодарю тебя за поздравления по  случаю моего дня рождения. Я прочитал брошюру, которая, боюсь, неубедительна. Целое учреждение, такое, как колледж, никогда не решилось бы возводить на джентльмена обвинение, уничтожающее его репутацию, если бы не было совершенно убеждено в своей правоте. Я понимаю, что показания против него ужасающи, но единственный путь оправдаться — это пройти судебное разбирательство. Могу только считаясь что тебя постигло возмездие за нарушение заповеди, за непослушание, за то, что ты вышла замуж против воли отца”.
Холливел как-то выкрутился во всяком случае, официальный процесс против него был прекращен, и даже в Британский музей его допустили. Что касается истины, то право, английская юстиция несколько медлительна! она вскрылась лишь в 1948 (sic!) году, когда журнал «Лайбрери» опубликовал итоги расследования *. Заключение автора о краже таково: «Сделав все, чтобы подвергнуть этот факт сомнению, я вынужден подтвердить, что он крал рукописи из колледжа». Да, через столетие все как-то становится виднее. Но 28 августа 1845 г. Холливел «в ответ на ответ» Филипса Генриетте разразился «антифилиппикой:«Сэр! Письмо, полученное моей женой сегодня утром, столь грубо и противоестественно, что я вынужден сообщить вам, что не допущу в дальнейшем подобного с нею обращения… и не потерплю какой-либо связи между вами и Генриеттой, и все последующие ваши письма мы будем возвращать нераспечатанными».Дальнейшие взаимоотношения Филипса с Холливелами сами по себе весьма любопытные, на мой взгляд, заслуживают внимания бытописателя Англии XIX века, даже такого грандиозного масштаба, как Диккенс или Теккерей, но не историка библиофилии ***.
Мы же перейдем к самому главному.
Внимательный читатель уже догадался, почему Филипс с таким волнением и ужасом относился ко всему, что связано с его зятем. Ведь по завещанию старого Филипса все имущество переходило к мужу старшей внучки — сыновей-то у библиофила не было. Это значило, что Мидл-хилл со всем его содержимым перейдет к человеку, который оказался книжным вором, мошенником и подлецом. Можете себе представить душевное состояние нашего героя! Его жгучая, затмевающая разум ненависть к Холливелу молсет сравниться по силе чувства только с его же страстью к рукописной книжности и… с его неприязнью к католикам. В 50-х годах сэру Томасу предложили вступить в Филологическое общество Великобритании; прежде чем согласиться, он обратился к руководителям этой организации с вопросом: сколько у них католиков? И получил следующий ответ от председателя общества:

“Мой дорогой сэр.. Могу пожелать только, чтобы тысяча папистов, турок, евреев, атеистов и еретиков вступила в наше общество, и каждый внес бы вступительный взнос. Это помогло бы нам издать отличную серию филологических памятников. Я в самом деле понятия не имею, сколько у нас католиков, и не думаю, чтобы кто-нибудь еще из членов Филологического общества заботился об этом хоть на фартинг или даже интересовался этим вопросом”.

Но с католиками было все-таки проще: Филипс при жизни мог закрыть перед ними двери Мидл-хилла, а в завещании предусмотреть, чтобы их не допускали к его имуществу (что он и сделал). Хуже обстояло дело с Холливелом. Конечно, строго говоря, он не обязан был оставлять ему библиотеку — ведь о движимом имуществе в завещании старого Филипса ничего не было сказано. Но сэр Томас отлично представлял себе, кому достанется библиотека, если к моменту его ухода из жизни она будет еще в Мидл-хилле. Нет, не таков был наш библиофил, чтобы покоряться слепой судьбе.
Для начала он попытался побороться с завещанием собственного родителя. Но чтобы оно потеряло силу, нужен был специальный парламентский акт. Как увидим дальше, такой акт был принят, но лишь… по отношению к завещанию самого Филипса. В данном случае он потерпел неудачу; тогда он потребовал от Холливелов письменного обязательства …выдать дочь (у них тоже не было сыновей) за человека, которого выберет он — Филипс. Это обеспечило бы переход библиотеки и Мидл-хилла в надежные руки хотя бы в третьем поколении. На это никто, естественно, не согласился. Филипс пытался опорочить зятя во что бы то ни стало. 2 июля 1858 г. он обратился в Королевское общество со следующим письмом:
“Дорогой сэр, просматривая список Королевского общества, я был несказанно поражен, когда обнаружил в нем имя Джеймса Орчарда Холливела в качестве почетного!! члена. Поскольку этот человек никогда не мог очистить свое имя от подозрений в краже рукописей из Тринити-колледжа, я даже представить себе не могу, как решилось Королевское общество вообще его принять, а тем более объявить почетным членом… Если все же имя его останется в списках общества, я прошу исключить из них мое имя…”
Ответ был любопытен: он сводился к тому, что Холливела и в самом деле следовало исключить, но процедура, с этим связанная, настолько сложна, что на нее никто не решится.
В следующей главе мы расскажем еще об одном нападении сэра Томаса на своего врага, а сейчас посмотрим, какие он провел оборонительные мероприятия. Оставался единственный способ спасти Филипсиану от Холливела: заблаговременно, при жизни Филипса, перевести ее в другое место.
Вам случалось, читатель, перевозить свою скромную коллекцию, скажем, в две тысячи томов? Если случалось, вы знаете, какая это работа. А тут, по самым грубым подсчетам, больше 100 тысяч томов1 И все же престарелый баронет на это решился. Был найден просторный, казалось бы вполне подходящий дом в Челтенхэме (неподалеку от Бродвея) под названием Серлистэйн-хаус — чудесный образец английской архитектуры, сохранившийся до сих пор. После бесконечных переговоров с наследниками умершего владельца, в 1863 г. соглашение было подписано, и началась подготовка к великому переселению Филипсианы.
Только опасения, что «вор войдет в Мидл-хилл», вынудили Филипса отважиться на такой шаг. «Необходимость покупки этого дома,— писал сэр Томас одному из книготорговцев, умоляя об отсрочке платежей,— полностью выросла из сучьего неподчинения моей дочери».
С 10 июля 1863 г. по 18 марта 1864 г. при помощи 230 лошадей и 160 возниц и носильщиков из Мидл-хилла в Серлистэйн-хаус были перевезены 103 громадные платформы с книгами и рукописями.
Потомки младшей дочери баронета Кэтрин до сих пор передают от поколения к поколению легенды об этой великой эпопее: о павших лошадях, отскочивших колесах, раздавленных фермерских повозках, “я работаю один, без помощников,— жаловался Филипс,— уже заполнены четыре зала, а у меня еще 200 ящиков, за которыми последуют 50 — 60 шкафов и 3 огромных стеллажа с книгами”.
Просторный дом (349 футов в длину) оказался безнадежно мал для Филипсианы — небывалого в истории книжного «сборища». В ответ на поздравления Филипс огрызнулся: «Нужно ли поздравлять человека, купившего плохо устроенный, неудобный дом, у которого все службы и кухни находятся через дорогу от главного здания. Обед остывает прежде, чем его ставят на стол, слуги не слышат колокольчика…».
Но все это мелочи по сравнению с той колоссальной работой по переустройству и перераспределению коллекции, которую сэр Томас предпринял, полагаясь только на собственные силы. А ведь он перешагнул уже 70-летний рубеж «В ответ на идиотский шаг моей непокорной дочери,— заявлял он,— я создам огромную, прекрасную библиотеку, в которой мои дорогие друзья смогут работать с комфортом».
Только к лету 1865 г, окончательно опустел бедняга Мидл-хилл. Но мы плохо знаем Филипса, если думаем, что он ограничился «тихой эвакуацией». О нет, он должен был, как истинный полководец, оставить врагу руины и выжженную землю. И вот, по его поручению, банда молодчиков разрушает этот «приют покоя», этот «литературный рай», как любили называть Мидл-хилл иностранные визитеры; с корнем вырывают лавровые кусты; спиливают вековые деревья; перекапывают очаровательные тропинки в саду, по которым так любили гулять дочери Филипса в свободное от каталогизации время; выбивают цветные стекла, украшавшие башенки дома; разрушают внутренние перегородки, лестницы, галереи… Неверно будет сказать, что не оставляют камня на камне: оставляют именно камни на камнях. Первой заботой Холливела, когда через семь лет после описываемых событий он станет Холливелом-Филипсом (помните этот пункт завещания старика), будет продать Мидл-хилл. Жить там семья Генриетты не сможет.
Когда знакомишься с этими реальными фактами библиофильской и бытовой, нравственной истории Англии прошлого века, хочется сказать только одно: фанатизм — в любой его форме, будь то слепая любовь или слепая ненависть — к добру не приводит и доброй памяти не заслуживает.
* Когда Генриетта сбежала из дому, Филипс приобщил ее дневник к коллекции Мидл-хилла, да так и не отдал.
** См. Winstanley D.А.Hattiwett Phtllipps and Trinity cotiege Library.— Library, 5 ser, vot 2, № 4, 1З48, March, р. 250 — 282.
*** Не удержусь еще только от одного добавления. В книге Lueas Е. Ч. Reading, Writing and Remembering (Lnd., 1932) автор вспоминает свой визит к Холливелу, когда тому было уже за 60, и он давно назывался Холливел-Филипс: “Он показал нам много редких книг и документов, но больше всего я запомнил его заявление: если ему приходилась видеть в чьем-нибудь доме или музее книгу, которой он считал полезным владеть, поскольку она надежнее сохранится у него, чем у владельца, он не испытывал ни малейших колебаний.
Может быть, это была шутка или розыгрыш, но так он сказал”.
Едва ли Холливел шутил: из Мидл-хилла будущий зять похитил «Сонеты» Шекспира 1609 г. издания н «Гамлета» 1603 — один из двух экземпляров, еще существующих на Земле. Выдрав из «Гамлета» титульный лист со штампам Мидл-хилл, он пропал его в Британский музей в 1839 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Если вы в самом деле надеялись видеть мои рукописи в Оксфорде, вы бы подпрыгнули от восторга…»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1860-е, библиоманы, библиотеки, библиофилы, истории, рукописи, собирательство
Comments: Комментарии выключены

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава четвертая,
в которой Томас Филипс продолжает борьбу, подводит итоги и завершает путь

В новом доме, покупка которого едва ли не разорила Филипса, постепенно возрождались памятные нам порядки старого доброго Мидл-хилла. Все прибывали покупки; все меньше оставалось места; все чаще старику приходилось трудиться круглосуточно, чтобы заполнять если не каталог, то хоть инвентарную опись. Книги годами не расставлялись на полках, и подчас разные тома одного и того же сочинения томились в долгой разлуке. У сэра Томаса слабели глаза; рукописи он теперь скорее узнавал наощупь, чем по заглавиям; его терзали приступы подагры. Вслед за старшей дочерью его покинула младшая — Кэтрин вышла замуж за мистера Фенвика, священнослужителя англиканской церкви. Средняя дочь Мэри отдала руку и сердце некоему мистеру Олкотту, человеку, наверное, необычайно кроткого нрава, поскольку Мэри, единственная из дочерей, помогала отцу в библиофильских трудах и после свадьбы. Что касается миссис Филипс, то, обнаружив во время одного из своих редких наездов домой на туалетном столике записку: «Элиза! В моих пожилых годах я вынужден экономить каждую минуту, и поэтому я решил полностью занять Матильду (горничную миссис Филипс.— В. К.) делами библиотеки», она покинула Серлистэйн-хаус окончательно. В последние годы Филипс, надо отдать ему должное, пытался найти библиотекаря, назначая за это 200, потом даже 300 фунтов в год. Он искренне думал, что более почетного, выгодного и развивающего умственные (и физические!) силы занятия отыскать невозможно. Старый приятель Мэдден советуется с ним в письме, куда бы определить сына — во флот или, может быть, в колониальную службу? Филипс отвечает с подкупающей непосредственностью: только библиотекарем в Серлистэйн-хаус! Уставший от жизни, интригами молодых карьеристов отстраненный от службы, потерявший любимую жену, Мэдден жалуется старому сопернику, ища сочувствия. Филипс предлагает Мэддену единственный выход: определиться библиотекарем в Филипсиану! Таков уж был этот человек.
Никто не мог бы ответить с точностью на вопрос о том, каковы же были реальные размеры коллекции к концу жизни собирателя. Каталог, который напечатал сам Филипс (только фонда рукописей), доведен до № 23837*; инвентарная опись, которую он вел с помощью дочерей, охватывает № 1 — 36 000. Но вот аккуратности сэру Томасу не хватало (равно как и времени): вначале под одним номером записывались сотни документов — лишь бы корешок у них был общий; и, наоборот, коллекция документов общего происхождения нередко разбросана по разным номерам (кое-что при этом записано дважды). Современные эксперты количественно оценивают Филипсиану так: 60 тысяч рукописей и 50 тысяч печатных книг. И уж совсем невозможно определить ее цену материальную. Филипс хранил все чеки, все счета книгопродавцев, но многое покупалось без всякого оформления; вместе с тем порой включенные в счета названия возвращались назад, потому что Филипс браковал, как говорят англичане, «эдишн энд кондишн», т. е. издание и сохранность экземпляра. Всякая цифра тут выглядит догадкой — не более. И все же приведем наиболее распространенный вариант: Филипс затратил на библиотеку 250 тыс. фунтов, или по 5 тыс. в год на протяжении 50 лет. Он делал не менее 40 покупок в неделю. Что касается изменений масштаба цен и стоимости коллекций в последующие десятилетия, то эти цифры баснословны. О них мы еще будем иметь случай поговорить.

История библиофильских завещаний свидетельствует о том, что щедрость библиофила нередко странным образом изменяется обратно пропорционально времени. Если в молодости и даже в зрелых годах собиратель готов все безвозмездно завещать общественности или государственным учреждениям («нации», как говорят английские библиофилы), то в старости эти планы как-то затухают, тускнеют и подчас кончаются либо документом о «последней воле», оставляющим имущество в семье, либо распродажей библиотеки. Проектов расставания с библиотекой у сэра Томаса Филипса в разное время было множество.

Если упоминавшееся завещание 1819 г. всерьез принимать не стоит, то уже в 1827 г. Филипс, прижатый обстоятельствами и кредиторами, вступил с оксфордской Бодлеаной в переговоры, представляющие определенный интерес. Верный своему обычаю, он обратился к руководству Оксфорда с письмом-меморандумом:

Сэр Томас Филипс, стремясь обеспечить для своего собрания манускриптов еще при жизни своей (он умер через 45 лет  — В. Х.) надежное хранилище и предпочитая Бодлеану, которой, по его мнению, менее всех других библиотек грозит пожар, равно как и руководствуясь желанием увеличить богатства родного университета, предлагает кураторам библиотеки Бодлеана приобрести его рукописи.

Вся коллекция стоила сэру Т.Ф. около 50 тыс. фунтов, но он готов расстаться с нею во имя процветания родного университета за 30 тыс. фунтов при условиях:
1. что означенному сэру Т. Ф. будет поручено неограниченное управление библиотекой Филипсиана на протяжении всей его жизни;
2. что в четырехугольнике Бодлеаны ** будет выделен для хранения этой коллекции особый зал и что она не будет ни в коей мере связана или перемешана с другими коллекциями;
3. что любую рукопись или книгу, которую сэр Т. Ф. найдет нужным перепечатать или показать кому-либо, он получит право взять из хранилища Бодлеаны в Мидл-хилл, или в Лондон, или туда, где будет находиться сам (исключая поездки на континент); при этом он должен будет оставить записку, что такая-то рукопись или книга взята им;
4. что сэр Т. Ф. может быть допущен к своей (так своей или Оксфорда — В. К.) библиотеке в любую минуту и для этой цели ему будут вручены ключи от всех помещений, ведущих к хранилищу Филипсианы, равно как и ключ от самой библиотеки, но при этом ему не раз решается являться туда с лампой или со свечой;
5. что собрание это сохранится вечно как единое целое под названием «Библиотека Филипсиана»;
б. что никакому лицу или группе лиц не будет разрешено вмешиваться в управление коллекцией и ее устройство за исключением периодической (раз в три года) инспекции кураторов Бодлеаны с единственной целью — убедиться, что книги на месте;
7. что лишь после кончины сэра Т.Ф. библиотека может быть перемещена в другой зал, где ею удобнее будет пользоваться, но и в этом случае она будет сохранена как единое целое;
8. что кураторы дадут разрешение на устройство в помещении Филипсианы автономной обогревательной системы;
9. что кураторы разрешат присоединить ту часть коллекции Меерманна, которая находится в общем фонде Бодлеаны, к той главной ее части, которая собрана сэром Т. Ф., и что в дальнейшем путем покупок будет сделана попытка восстановить это собрание в его первоначальном виде.

* Неказистая внешне, редкая теперь книга «Catalogus Librorum Manuscriptorum ш Bibliotheca D. Thomas Phillipps. Bart», in-folio, 436 р. — представляет первостатейный интерес для историка культуры. На нее есть ссылки во многих публикациях.
** Библиотека в Оксфорде представляет собой прямоугольник зданий с внутренним двором.

Легко представить себе, какое впечатление произвела в Оксфорде эта единственная в своем роде и неповторимая декларация} Частное лицо лихо распоряжалось университетским учреждением и требовало за это 30 тыс. фунтов! Однако не возникло ли у вас ощущения, что сэр Томас затеял все это с единственной целью — библиотеку не продавать7 Нужно было обладать необычайной наивностью и небывалым напором, чтобы воспринимать собственные предложения всерьез. Кстати, и коллекция в 1827 г. составляла примерно пятую часть того, чем она стала впоследствии, и не была еще столь поразительным библиофильским явлением, как в начале 70-х гг. Видно, даже сэр Томас понимал нереальность предложения и старался придумать пункты позаковыристее, чтобы спровоцировать отказ. Соответствующий ответ не замедлил последовать. Руководство Оксфорда в безукоризненно вежливом тоне разъяснило «дорогому сэру Томасу», что университет доселе свободно распоряжался покупаемыми коллекциями; другое дело – коллекции, приносимые в дар, в этих случаях воля дарителя выполняется пунктуально; к тому же и просимой суммы у Оксфорда не имеется.
Получив этот легкий щелчок, сэр Томас вовсе не отчаялся. Он вскорости (1833) вступил в переписку с Британским музеем, сообщив, что его собрание насчитывает примерно 8 тыс. томов и 20 тыс. документов.

«Вы выразили мысль,— писал сэр Томас,— что я должен быть доволен, если моя библиотека окажется в Британском музее. Едва ли кто-нибудь ожидает, что я отдам ее бесплатно после того, как затратил на нее огромные суммы. Но я готов передать коллекцию в музей, если нация заплатит мои долги…»

Дело было именно в долгах — Филипсу временами казалось, что он безнадежно увяз, но каждый раз провидение оказывалось на его стороне и о передаче Филипсианы можно было временно позабыть. Даже предложенные музеем 60 тыс. фунтов его уже не соблазнили.
Вскоре Филипс стал включать в свои открытые письменные предложения и в тайные до времени завещания пункты о Холливеле и католиках: он предлагал или завещал рукописи Уэльской библиотеке, снова Оксфорду и т. д. с условиями, что в течение ста лет (пока будет жив Холливел — Филипс, видно, считал его потенциальным долгожителем) они останутся за семью замками, но и после этого к ним не прикоснется ни один католик. Однако завещания переделывались, а предложения отвергались.
Так шло до начала 60-х годов, когда молва о библиотеке в Мидл-хилле стала всеобщей, и в Британском музее поняли, что со строптивым баронетом надо бы как-то поладить, чтобы Англия не потеряла истинно великое культурное достояние. Собственно, первым понял это глава Отделения печатных книг Антонио Паницци. А поняв, решил для начала польстить тщеславию уорчестерширского баронета и ввести его в совет попечителей Британского музея. Первое извещение о своем плане Паницци послал Филипсу строго конфиденциально, стараясь обставить все возможно торжественнее и таинственнее. Ответ Филипса его удивил. Сэр Томас выражал недоумение: почему Британский музей давно не привлек его к руководству — это была бы прямая выгода для музея, но и теперь он, сэр Томас, не отказывается от этой чести.
Паницци серьезно ошибался, если предполагал, что Филипс будет тихим и послушным членом совета, станет подписывать бумаги и в благодарность за оказанное доверие завещает свою грандиозную Филипсиану нации. Как бы не так — чуть ли не на другой день после избрания он направил совету попечителей разнообразные предложения и замечания.
Одно из них заслуживает особого внимания, не потеряло своей актуальности и поныне, и мы намеренно выделяем его крупным шрифтом: сэр Филипс рекомендовал музею обратиться к правительству с призывом заключить между европейскими странами ПАКТ О НЕНАПАДЕНИИ НА БИБЛИОТЕКИ. Эта гуманистическая идея по тому времени была просто отличной и, при всей ее утопичности, должна быть поставлена ему в заслугу.
Остальные его проекты более частные, но отнюдь не бесполезные: в 1862 г. он предложил оборудовать читальный зал Британского музея и книгохранилище телеграфной связью для ускорения доставки книг (осуществлено в 1930 г.); ввести должность лекторов-гидов для экскурсантов (осуществлено в 1911 г.) и т.п. На заседания он демонстративно не являлся, все дела вел по почте из Мидл-хилла, а когда совет попечителей без объяснения причин отверг его требование переплести все книги, выдаваемые в читальный зал, в матерчатые переплеты вместо сафьяновых, направил жалобу премьер-министру (8 июня 1862 г.) . Из канцелярии премьера пришел уклончивый ответ, и сэр Томас впал в совершенное неистовство, обвинив Антонио Паницци во всех смертных грехах. К тому же ведь Паницци был католик, и Филипс вскоре публично заявил, что этот отвратительный тип специально проник в национальное книгохранилище Великобритании, чтобы отыскать там документы, компрометирующие Ватикан, и тайно эти бумаги уничтожить. Однако, мол, подлые замыслы агента католицизма обречены на провал, поскольку важнейшие документы, изобличающие папский двор в фальсификации выборов пап, хранятся не в Лондоне, а — вы догадались —…в Мидлхилле.
В том же 1862 г., как на грех, произошел эпизод, навсегда положивший конец отношениям Филипса с музеем. Ненавистный Джеймс Холливел продал музею за 400 фунтов 68 ранних английских иллюстрированных брошюр с народными сказками и стихами. Филипс отозвался, не мешкая, письмом на имя председателя совета: «Дорогой сэр! Неужели вы приобрели для музея эти бесполезные книги у Джеймса Орчарда Холливела?

Не верю ни единому его слову! Не может быть, чтобы он израсходовал на каждую из них по 8 фунтов. Как член попечительского совета, я требую исчерпывающих объяснений по этому поводу». Ему сообщили, что вопрос о покупке давно согласован и пересмотру не подлежит, «музей не хотел бы также входить в обсуждение черт характера мистера Холливела».

При таком транжирстве, возразил Филипс, музей уже давно обязан был предложить по меньшей мере полмиллиона фунтов за Филипсиану! Он грозил обратиться к парламенту, но, передумав, написал в казначейство жалобу на то, что Британский музей купил у ничтожного человека ничтожные книжонки по 8 фунтов за каждую, хотя любая из них не стоит и двух шиллингов. Казначейство вмешиваться не пожелало.

Тогда Филипс нанес последний удар:
«Джентльмены! Когда вы оказали мне честь, избрав меня сопопечителем музея, у меня была мысль со временем передать мои коллекции этому учреждению безвозмездно. Но пораженный полной неразберихой, царящей в библиотеке Британского музея, я заколебался в этом своем решении. У меня создалось впечатление, что музей задыхается от обилия выделяемых ему субсидий. В таком случае почему бы и мне не запросить подороже, как делают другие почтенные ученые мужи?».

На этом переписка обрывается. Тонкая дипломатия и диалектический ум Антонио Паницци, натолкнувшись на полное отсутствие таковых у сэра Томаса Филипса, потерпели жестокое поражение.
Итак, Британский музей как возможное место вечного хранения Филипсианы полностью себя скомпрометировал в глазах ее владельца. Филипс попытался было снова связаться с Оксфордом. Вроде бы обо всем договорились, осталось согласовать конкретные детали. И тут сэр Томас выдвинул неожиданное требование: его, Филипса, должны назначить главным хранителем всей Бодлеаны, а нынешнего (и многолетнего) хранителя-мистера Х. Кокса его первым помощником. Кокс, хотя и принял это за шутку, с грустью писал: «35 лет мы пытаемся удовлетворить ваши требования, но тщетно». Однако сэр Томас и не думал шутить:

«Если вы в самом деле надеялись видеть мои рукописи в Оксфорде, вы бы подпрыгнули от восторга, когда я предложил стать первым библиотекарем Бодлеаны с тем, чтобы вы оставались вторым».

Кокс не подпрыгнул, и дело расстроилось.
Шел уже 1867 год. Нужно было искать какой-то принципиально иной выход. Филипс задумал новый гигантский план: превратить Серлистэйн-хаус в национальное учреждение, где вечно хранились бы памятники культуры, к которым имели бы доступ ученые разных стран и народов. С таким предложением сэр Томас обратился к только что вступившему в должность премьер-министру Великобритании Бенджамену Дизраэли, с отцом которого, известным писателем и библиофилом, он некогда был дружен. Тот проявил интерес к необычной идее:

«Вы правы, говоря, что мой отец высоко уважал Вас и ваши приобретения, я часто слышал его слова о том, что в конце концов Ваше имя и Ваши коллекции встанут в один ряд с Томасом Бодли. Я унаследовал это отношение к Вам и имею честь заверить от имени правительства Ее Величества, что в любом случае мы будем способствовать исполнению Ваших благородных намерений. Если необходим парламентский акт, я попытаюсь лично провести его через палату общин».

Филипс было приободрился и возгордился. Но трудности оказались неисчислимыми. Королевские юристы, естественно, пожелали познакомиться с правилами пользования будущей национальной сокровищницей рукописей, а также подсчитать суммы, которые понадобятся на ее содержание. Но баронет не захотел даже принять их. «Я не вижу необходимости,— писал он Дизраэли,— консультироваться со знатоками права, поскольку, я полагаю, парламент издаст закон специально по данному конкретному случаю. Я предлагаю сделать мою библиотеку навсегда доступной для публики (с некоторыми исключениями и по истечении определенного времени) . Я выработал конкретные правила и думаю, что акт мог бы быть сформулирован примерно так:

«Поскольку сэр Томас Филипс желает, чтобы его коллекция рукописей и печатных книг оставалась неразрозненной в течение пятисот лет, настоящим актом устанавливается, что библиотека будет действовать на основании правил и инструкций, которые будут определены сэром Т.Ф. в его завещании; упомянутая библиотека будет поддерживаться на фонды и средства, которые назначит сэр Т.Ф. и которые решением парламента не подпадут под действие налога на «мертвую руку» *, равно как и любого другого законодательного акта (в настоящем или в будущем), лимитирующего имущественные взаимоотношения. Сим актом устанавливается также, что в знак поощрения благородного поступка основателя занимаемые библиотекой помещения и земельный участок также освобождаются от налога на имущество, от подоходного налога и от местных обложений всех видов…»

«Я надеюсь, что это встретит ваше искреннее одобрение»,— без малейшего чувства юмора писал Филипс премьер-министру.

В ответе, выдержанном в парламентском тоне, Дизраэли дал понять, что парламентский акт не может быть основан на подобных условиях:

Конфиденциально
Даунинг-стрит 18б7
декабря, 17.
Дорогой сэр Томас!
Я тщательно обдумал ваше благородное предложение, касающееся вашей библиотеки и коллекций, и, хотя я с особой симпатией отношусь к вашим намерениям, я не могу, в рамках моих полномочий, предложить парламенту сотрудничать с вами в осуществлении плана, который вы ныне предложили.
Палата общин, я убежден, никогда не признает и не утвердит акта о доверительной собственности **, получаемой по завещанию, которое либо не составлено, либо может быть изменено в любую минуту до вашей кончины. Парламентарии никогда не санкционируют — я заранее знаю это — создание учреждения, все основное имущество которого, условия дара, земля и расходы по поддержанию помещений будут изъяты из-под «мертвой руки». Подобный прецедент неизвестен парламенту.
Мне жаль, что я вынужден чинить препятствия на пути осуществления проекта столь глубокого и столь достойного одобрения, как ваш; вы сделали мне честь, проконсультировавшись со мною, но я бы никогда не решился обманывать вас и создавать ложные иллюзии.
Если я могу быть еще чем-нибудь полезен, я всегда к вашим услугам. В надежде, что вы выздоравливаете от ваших недугов, остаюсь преданный вам Б. Дизраэли.

* «Мертвая рука» (mortmain) — неотчуждаемое право собственности на недвижимость, облагаемую, однако, большим налогом.
** Специальное законодательное распоряжение, предусматривающее уплату долгов, обременяющих какое-либо имущество, завещанное государству.

 
Филипс не любил, чтобы последнее слово – даже в разговоре с премьер-министром — оставалось не за ним. Он отправил на Даунинг-стрит длинное разъяснение о «мертвой руке», утверждая, что этот акт был принят когда-то исключительно в пику монастырям, чтобы имущество не скапливалось в руках людей, «собирающихся вместе для необузданной и бесполезной жизни». В данном случае, как полагал Филипс, консерватизм законодательства приведет к потере Англией огромного культурного достояния. Премьер-министр на этот раз деликатно промолчал.
До последнего биения сердца сэр Томас Филипс не прекращал борьбы. Он искал европейское правительство, не связанное столь «мелочными» законами или готовое пренебречь ими. Первым адресом был Берлин, но там испугались, едва взглянув на бесконечный список условий и оговорок. Уже совсем незадолго перед смертью у него возникла мысль передать коллекцию для устройства библиотеки в Норвегии; там, как писал Филипс, «библиотека должна быть расположена в 10 — 15 милях от столицы или торговых городов в здании из камня, железа или цинка без единого куска дерева, чтобы избежать малейшего риска пожара…»
Не сомневайтесь — варианты множились бы и множились, но ведь естественной силой вещей какой-то из них должен был стать последним. Такой текст завещания (после 50 лет раздумий, колебаний и перемены замыслов!) был подписан 1 февраля 1872 г. со всеми формальностями, в присутствии юристов, будущих опекунов и т. д. Собралась, разумеется, и вся семья (кроме Холливелов). Генриетта умоляла отца разрешить ей прибыть за последним прощением — он отказал. Муж младшей дочери Кэт, преподобный Фенвик предложил Филипсу помолиться вместе с ним у врат иного мира. «Я сам за себя помолюсь»,— был ответ.
7 февраля Филипс умер. 20 февраля Холливелы обратились к королеве с петицией о перемене фамилии (вспомним завещание Филипса-деда)— указ последовал в марте.
Старый Мэдден записал в дневнике 8 февраля: «В «Таймс» прочитал я сегодня утром объявление о кончине сэра Томаса Филипса в Серлистэйнхаусе — на 80-м году жизни. Я не поражен и, по правде говоря, не убит горем — очень уж недружелюбным было отношение его ко мне в последние годы. Из любопытства мне хотелось бы знать, как распорядился он насчет своих рукописей и нашел ли способ предотвратить их распыление. Не удивлюсь, если его завещание будет юридически оспорено».
10 февраля 1872 г. журнал «Атенеум» поместил некролог, написанный в восторженных тонах: покойный был назван не только достойным ученым, но и «одним из образованнейших людей своей эпохи». Автором некролога был известный знаток, Шекспира, член всевозможных научных обществ, знаменитый коллекционер Джеймс Орчард Холливел.

«Яркий пример такого рода — завещание покойного сэра Томаса Филипса …»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1870-е, библиоманы, библиофилы, истории, собирательство
Comments: Комментарии выключены

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава пятая, в которой вскрывают завещание сэра Томаса и раздается всеобщий тяжкий вздох.
«Гамлету» без принца датского уподобил Алан Манби 5-й том своего документального свода «Изучение Филипса». В самом деле, драма (трагедия?) продолжалась, страсти достигали подчас не меньшего накала, чем в первых актах, но главный герой растворился в небытии и присутствовал разве только (уж доведем уподобление до конца!) в виде бесплотной тени. Зато на просцениуме оказалась теперь прекрасная принцесса Филипсиана и ее главный телохранитель Томас Фицрой Фенвик, который скоро подойдет к рампе, и мы сможем разглядеть его внимательно.
Завещание Филипса на общую сумму примерно 120 тыс. фунтов (сюда не включена стоимость коллекции и всего имущества, доставшегося Филипсу по наследству и теперь отходившего к Холливелам), безусловно, было документом единственным в своем роде и неповторимым. Леди Филипс в благодарность за долготерпение он оставлял «поощрительные» 100 фунтов (так!), оговаривая, правда, что она имеет право забрать назад три тысячи фунтов своего приданого и, таким образом, будет удовлетворена. Небольшие фермы и дома, приобретенные им лично, были завещаны разным людям — не только родственникам,— носившим фамилию Филипс. Должен же был сэр Томас показать себя достойным отпрыском давно усопшего родителя! Наконец, то, что нас больше всего интересует,— Серлистэйн-хаус со всем его содержимым становился собственностью младшей дочери завещателя Кэтрин Фенвик, с тем, чтобы после ее смерти библиотека перешла к третьему сыну Фенвиков — Томасу Фицрою, деловые способности которого и интерес к книгам дедушка вовремя приметил.
Казалось бы, для особенно тяжких вздохов нет оснований, но, увы, тишь да гладь была совершенно кажущейся. Завещание обставлено таким частоколом из невыполнимых, абсурдных и в лучшем случае неудобных условий, что впору в отчаяние прийти. Начать с того, что по воле завещателя все рукописи и все книги должны всегда оставаться в том самом помещении (зал, шкаф, полка), в котором они находились в час смерти Филипса; никакая редкая книга, а тем более рукопись, не может быть вынесена из библиотеки даже на самое кратчайшее время; никто посторонний, в том числе книгопродавцы и эксперты (за исключением членов специального опекунского совета, учрежденного Филипсом), не может быть допущен в библиотеку в отсутствие Кэтрин Фенвик или ее мужа. Но им самим, равно как и внуку — будущему владельцу, Филипс не разрешал что-либо трогать или изменять в библиотеке. Ни у кого уже не вызовут удивления еще два категорических условия: ни одно лицо, принадлежащее к римско-католической церкви, не должно появляться на пороге дома, где находится Филипсиана; этот же запрет распространяется на мистера и миссис Холливел и на их потомков в любом поколении. Филипс не забыл оговорить, что в помещении библиотеки запреща ется устанавливать воздушное отопление и газовые горелки. И все же не это было наиболее обременительным для Фенвиков — Филипс оставил совершенно ничтожные средства на ремонт, приобретение мебели и другие расходы по содержанию библиотеки (их и на пять лет не хватило бы!) и при этом потребовал, чтобы ученые всей земли за перечисленными исключениями не только принимались, но, при наличии у них надежных рекомендаций, активно побуждались к использованию богатств Филипсианы. И при этом Фенвики не имели права продать ни единого листка! А поместья, доставлявшие приличный доход (7/8 всего капитала Филипса), достались Холливелам! Вот уж подлинно «мертвая рука».
Филипс поручал одному из своих друзей (С. Гелу) подготовить и издать полный научный каталог документов, хранящихся в его библиотеке. Этот пункт Мэдден назвал самым «наглым» из всех, поскольку за каталог, который должен был охватить примерно 50 тысяч номеров, никакого вознаграждения составителю не предусматривалось. Покойный баронет требовал также, чтобы печатные станки Серлист эйн-хауса были использованы для публикации собранных им материалов по истории различных стран и его собственных неизданных работ, «частично уникальных». По этому поводу Мэдден писал в раздражении: «Что до завершения его работ и печатания его рукописей, то, предай наследник все это огню, потери не было бы никакой!»
Преподобный Джон Фенвик, на которого свалился этот «неотчуждаемый» культурный багаж, библиофильских эмоций не испытывал и вообще был человеком порядочным, но несколько ограниченным. Он выразился вполне определенно: «Сэр Т. никого не любил при жизни и, я полагаю, доказал, что не желает никому добра после смерти». Сказав это, он замолчал. Зато расшумелись газеты. «Морнинг эдвертайзер» 20 февраля 1872 г. писала:
«Среди самых жестоких мучений, какие испытывают англичане в имущественных делах, остается право мертвых контролировать поступки и намерения живых. Сколько жизней погублено указующим перстом из могилы, когда условия завещаний диктуются не чувством, а капризом. Жизненные обстоятельства постоянно меняются, вступая во все новые и новые сочетания, а имущество, завещанное предками, и условия, с этим связанные, превращаются в подлинную тиранию и тяжкое бремя. Яркий пример такого рода — завещание покойного сэра Томаса Филипса. Этот человек был тестем известного комментатора-шекспироведа мистера Холливела, который, в соответствии с законом, унаследовал его недвижимое имущество. Однако сэр Томас пронес через всю жизнь две страсти: ненависть к всемирно известному шекспироведу и к римской католической церкви».

Поистине лучше быть живым жуликом, чем мертвым порядочным человеком с дурным характером: можно и лицемерный некролог напечатать и всеобщего сочувствия удостоиться. Кажется, только один человек не встал тогда на сторону «обиженного шекспироведа» — его собственная жена. Ей было жаль утраты Мидл-хилла, который с прохудившейся крышей и залитыми водой полами, треснувшими колоннами, выбитыми оконными стеклами за бесценок достался чужим людям; и еще ей было горько, что память о ее эксцентричном (мягко говоря) и нелепом в глазах окружающих отце осталась однобокая и несправедливая. Не выдержав всего этого, Генриетта Холливел-Филипс тяжело заболела и последние семь лет жизни провела в постели.
Но завещание-то и в самом деле было практически неисполнимым. Ну, допустим, Холливел не станет вмешиваться в дела библиотеки и не поедет в Серлистэйн-хаус. Но как добиться, чтобы там не появлялись католики? На человеке вероисповедание не написано. Анкету заполнять? Или специальное объявление вывесить? Если же оспорить хотя бы один пункт завещания, придется получить на это санкцию лорда-канцлера — не ниже. Да, в трудное положение поставил сэр Томас семью своей младшей дочери. Здесь уже проглядывает не столько добрая улыбка Диккенса, сколько едкая ирония Свифта.
Чего только не предпринимали Фенвики! Обращались к Британскому музею с просьбой найти юридическую формулу, которая позволила бы передать коллекцию этому государственному учреждению, скажем, за 150 тыс. фунтов. Деньги у музея были, формулы не нашлось. Пытались объявить подписку среди частных лиц, которая позволила бы содержать библиотеку в относительном порядке,— ничего не вышло. Затем додумались брать с каждого посетителя библиотеки по 1 фунту за день занятий. Поместили объявление в газетах: выписки из книг можно было делать бесплатно, а копирование документов требовало доплаты. Последняя идея оказалась достаточно плодотворной, и Фенвики какое-то время продержались. Но вскоре выяснилось, что лишь немногие люди науки способны выдержать хоть несколько дней занятий по такому тарифу — ведь за научные публикации фактически ничего не платили, и ручеек посетителей Филипсианы мелел на глазах. Фенвики стали допускать к занятиям бесплатно наименее обеспеченных молодых исследователей, но это вызвало раздоры. Нашлись люди, обвинявшие наследников Филипса в том, что они «торгуют литературой». Ссылались на пример истинного бескорыстия, какой являл собою усопший основатель библиотеки. «Благодарная филантропия не может сочетаться с материальными мотивами»— утверждали оскорбленные посетители Филипсианы. «Я инстинктивно протестую, когда приходится пла тить за приобщение к слову божьему»,— возмущался некий исследователь библейских текстов. Недоразумения случались и с рекомендациями -заокеанские гости, прослышавшие о Филипсиане, говорили, что -им неведомо само понятие «рекомендация», и гордо показывали паспорта граждан США, которые, мол, лучше всяких рекомендаций.
Этот кошмар в доме Фенвиков казался совершенно непреодолимым до тех пор, пока, окончив Оксфорд, домой не возвратился будущий законный владелец коллекции, внук баронета — Томас Фицрой  Фенвик.

«Филипсиана есть его наследственное имущество, которое должно быть реализовано по максимальной цене…»

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава шестая, в которой внук оказывается непохожим на деда, а Филипсиана выходит из заточения.
Пятьдесят лет библиофильских трудов понадобилось сэру Томасу Филипсу, чтобы собрать крупнейшую в Европе коллекцию рукописей и книг; чтобы запутать ее до такой небывалой степени, когда найти нужный документ, а иногда и редчайший том совершенно невозможно; чтобы поссориться с книжным и ученым миром и восстановить против себя всех, с кем соприкасался.
Пятьдесят лет (специально этому посвященных!) понадобилось Томасу Фицрою Фенвику, чтобы всесторонне изучить дедовскую коллекцию; чтобы распутать, хотя не до конца, ее узлы и нити; чтобы восстановить или наладить деловые отношения с книжной Европой и Америкой; чтобы вместо вечных долгов, безденежья и безалаберности, от которых буквально задыхался его дед, принести в Серлистэйн-хаус не просто благополучие — богатство и процветание. Разумеется, Фенвик был человеком иной эпохи и иного склада — занимаясь всю жизнь «библиофилией навыворот» (только продавал ведь, не покупая!), он преследовал прежде всего коммерческие, а не культурные цели. Но объективность требует признать, что без систематических, пусть и не лишенных корысти, усилий внука, эффект хаотической деятельности деда был бы куда менее заметным — при всем его бескорыстии и благородных целях.
Итак, в 1879 г. выпускник Оксфорда прибыл в отеческие (дедовские) пенаты. Первое, что он сделал,— взял на себя всю корреспонденцию, связанную с Филипсианой, а вскоре и всю ответственность за библиотеку. Убедившись, что парламентский акт об освобождении от налогов — дело неосуществимое, Фенвик-младший решился начать кампанию, если не беспрецедентную, то крайне редкую в условиях тогдашней Англии — он обратился в верховный суд (суд лорда-канцлера — так его еще называли) с иском об отмене некоторых пунктов завещания сэра Томаса Филипса-баронета. Главный из этих пунктов — полный запрет продажи каких бы то ни было книг и рукописей. В исковом заявлении Фенвик доказывал, что:
1) рукописи хранятся в ужасных условиях; завещатель фактически запретил к ним прикасаться и не оставил средств на переоборудование хранилища; 2) библиотека заполонила дом и лишает семейство Фенвиков нормальных условий жизни 3) коллекция может в любой день погибнуть от огня или иных стихийных бедствий; между тем она даже не застрахована, поскольку на оплату страхового полиса нет денег; 4) даже в том случае, если будет дано разрешение на продажу только дублетов Филипсианы, этого хватит, чтобы содержать дом, сад, слуг.
Волокита заняла «всего» несколько лет. 23 ноября 1885 г. было. принято знаменательное для европейской библиофилии решение (известно, какое огромное значение в британской юстиции имеет прецедент): наследники и душеприказчики Томаса Филипса получили право по своему усмотрению распоряжаться собранной им коллекцией. Проследив за медленным, но неуклонным процессом «расползания» Филипсианы, мы не только обнаружим резкий контраст в «библиофильском поведении» деда и внука, но и получим более полное представление о составе коллекции.
Фенвик был склонен к максимальной оперативности: уже летом 1886 г. фирма Сотби начала первую распродажу печатных книг — дублетов Филипсианы. Но это был только начальный робкий шаг. Фенвик справедливо рассудил, что многие рукописи или целые собрания рукописей ему будет выгоднее продать по частным соглашениям, чем через аукционеров, которым надо платить комиссионные. Это касалось прежде всего документов, когда-то купленных его дедом в странах континентальной Европы; теперь настали иные времена, и правительства, а также крупные библиотеки этих стран непрочь будут заплатить высокую цену, чтобы вернуть национальное достояние. Начал Фенвик с самой цельной, а может быть и самой ценной части коллекции — документов из собрания Меерманна. На основе прежнего дедовского (неаккуратного и неполного) каталога он подготовил и выпустил в 1886 г. грамотный и научно точный каталог собрания Меерманна *.
*Bibliotheca Phillippica: а Catalogue of the Phillipps Manuscripts numbers 1388 — 2010. Cheltenham, 1886.
29 июля 1886 г. Томас Фицрой Фенвик писал в Берлин историку Теодору Моммзену:
«Вероятно, вы видели в некоторых газетах объявления о том, что часть наших печатных книг будет продаваться в течение семи дней, начиная с 3 августа. Мы также предполагаем расстаться с некоторыми нашими рукописями, а именно с собранием Меерманна…
Я вспоминаю, что, будучи здесь в прошлом году, вы особенно просили меня известить вас о возможной продаже этих рукописей, поскольку, как вы полагали, ваше правительство обрадуется возможности приобрести их».
Фенвик, настаивая на строгой секретности переговоров, просил Моммзена связаться с Берлинской библиотекой и назначал конкретную сумму за все документы из собрания Меерманна, хранившиеся у Филипса,— 14 тыс. фунтов. Началась довольно длительная и мелочная переписка, в ходе которой покупающие доказывали, что то, что они хотят купить,— в общем-то, не столь уже ценно, а продающий убеждал их, что он готов отдать дешево то, что стоит гораздо дороже. Вступил в действие живучий закон всяких торговых операций, включая и сделки о продаже материализованной мысли человечества — книг и рукописей!
Фенвик блестяще изучил свой товар! Он соглашался с тем, что в коллекции Меерманна наряду с бумагами исключительной исторической ценности собрано много чепухи, но в ином случае, по его мнению, она стоила бы не 14, а 40 тысяч. Манби считает, что в сопоставимых ценах стоимость рукописей Меерманна с момента покупки их Филипсом увеличилась в десять раз. Не вдаваясь в валютную сторону дела, все же приведем несколько цифр. В 1764 г. Меерманн заплатил 120 тыс. франков за 850 рукописей из монастыря Клермон; в 1824 г. Филипс (за всю коллекцию минус рукописи, ушедшие в Оксфорд) — 1503 фунта; в 1886 г. Фенвик продал ее в Германию за 14 тыс. фунтов. В 1946 г. только одна ранняя рукопись Светония «Жизнь двенадцати Цезарей» (№ 1940 по каталогу Филипса — Фенвика), оказавшаяся волею судеб снова на аукционе у Сотби, стоила больше, чем все вместе взятое в 1886 г.! В целом же коллекция Меерманна ныне оценивается во всяком случае шестизначной цифрой.
Продажа бумаг Меерманна имела для Фенвика значение не только как первая удача — хотя полученная сумма составляла примерно два годовых дохода его дедушки — но и как важный прецедент. Практичный внук непрактичного деда рассчитал точно: уже через несколько дней после сделки с Берлином он получил письмо от властей голландской провинции Утрехт.
Дело в том, что Филипс приобрел на аукционе в Лейдене в 1826 г., где распродавалась ценная частная библиотека, подбор документов, некогда без какого-либо разрешения «заимствованных» из голландских архивов неким Питером Бондамом. Теперь голландцы в письме к Фенвику выражали опасения, как бы эти уникальные для истории их страны материалы не оказались предметом случайных распродаж и не разлетелись прежде, чем правительство Голландии выделит для их приобретения необходимые ассигнования. Фенвик внутренне ликовал: наживка под названием «Меерманн» сработала безотказно. Теперь надо было только с максимальной осторожностью тащить леску, чтобы рыба не сорвалась. Голландские архивисты прислали депутацию в Серлистэйн, и после длительных споров и взаимных уступок 76 манускриптов особого значения, а также 14 ящиков неразобранных (вот она, особенность Филипсианы!) голландских бумаг, купленных Филипсом в 1826 г., вернулись в Амстердам — за 2 тыс. фунтов.
Бельгийцы последовали примеру соседей: 211 рукописей и несколько сот первопечатных книг на пергамене, некогда принадлежавших бельгийским монастырям и церквям, были отправлены в Брюссель. Не будем каждый раз подсчитывать приращение капиталов внука сэра Томаса (интересующиеся найдут цифры в пятитомнике Манби) . Подчеркнем только, что с каждым месяцем бедняки Фенвики, еще недавно обремененные бесполезным, раздражающим, громоздким бумажным хламом, превращались в респектабельное семейство, обеспеченное надежным дедовским наследством, приносящим материальное процветание и духовное удовлетворение.
С этого (1886) года и буквально по сей день волшебная пружина, завещанная Томасом Филипсом, распрямляется, выбрасывая в мир науки и литературы новые и новые чудеса; заколдованный книжный источник не иссякает, вызывая радостное удивление ученых, библиографов, книгопродавцев, библиофилов. Даже малую малость перечислить невозможно — по ходу дальнейшего рассказа ограничимся лишь некоторыми примерами и одной вставной историей…
Уэльские библиотекари предприняли шаги для спасения национального валлийского наследия. 700 рукописей (или групп рукописей), купленных ими, сразу же превратили Кардифф в основной центр по изучению истории Уэльса, каковым ему и надлежит быть.
Огромны были франкоязычные (и посвященные Франции — латиноязычные) богатства Филипсианы. В 1904 — 1908 гг. Фенвик вел затяжную (по 110 писем с каждой стороны) и трудную переписку с Национальной библиотекой в Париже. Не обладая большими капиталами, французы просили рассрочку на ряд лет (по 1000 фунтов в год) или хотя бы заблаговременную информацию об аукционных распродажах французских бумаг. Надо заметить, что если вначале Фенвик проявлял жесткость по отношению к любым покупателям и не шел на компромиссы, то с годами, разбогатев и став знаменитым в книжном мире, он готов был со вниманием отнестись к рукописям не только как к валютному эквиваленту, но и как к национальному достоянию. Однако, получив от французов список 150 важнейших манускриптов, которые они просили немедленно продать в розницу, он наотрез отказал. Это был бы явный убыток для коммерсанта, а Фенвик вполне вписался в ХХ век, более четко отделивший словесность от коммерции, чем мягкотелый XIX. После «упорных боев», в 1908 г., Национальная библиотека получила 272 манускрипта, в том числе: 30 монастырских архивов (начиная с Xl в.), два подлинных ранних устава французских университетов; превосходную коллекцию актов, грамот, указов и других средневековых французских документов (с X в.). В Париже был издан каталог всех купленных материалов с приложением — списком касающихся Франции документов Филипсианы, попавших в другие руки *.
*Этот каталог — научное описание важной части Филипсианы:
Catalogue des manuscrits latins et francais de lа Collection Phillipps aquis en 1908 pour la Bibliotheque Nationale. Paris, 1908.
С англичанами Фенвик был суров. И, может быть, не совсем без оснований? Конечно, задним числом говорить легче, но все же: почему бы не смягчить ввозные пошлины на документы в 1820-х годах? Почему бы не помочь Филипсу избавиться от притязаний Холливела? Почему бы не увидеть за эксцентричностью баронета его фанатичную душу библиофила? Почему бы не сделать попытку разобраться, что именно хранится в Мидл-хилле? Словом, с англичанами внук сэра Томаса был нелюбезен. Британский музей хотел было купить документов и редких книг на 20 тыс. фунтов, но правительство выделило… по 2 тысячи в год сроком на три года. Фенвик с порога отвергал подобные предложения. Оксфорд и Кембридж присоединили свои скромные финансы к фондам национального книгохранилища, образовав своего рода синдикат «объединенные библиотеки» (в архивах имеются протоколы заседаний). Фенвик до поры до времени позволял им на основании каталогов и справочных списков составлять всевозможные desiderata и проекты закупок. Более всего их соблазняли иллюминованные средневековые рукописи, но владелец отказывался расстаться с этой частью собрания; внимательно были изучены латинские классики: в основном это оказались итальянские копии XVв., общая оценка которых, предложенная «объединенными библиотеками», составляла 2800 фунтов; 221 раннепечатная и 346 рукописных библий и молитвенников, по мнению «объединенных библиотек», стоили 4700 фунтов; греческие рукописи разного рода (278 номеров) — 1300 фунтов. Фенвик рассмеялся в лицо представителям «библиотечного консорциума», когда они явились к нему со своими выкладками. Никаких патриотических сантиментов он не испытывал: Филипсиана есть его наследственное имущество, которое должно быть реализовано по максимальной цене. Все пойдет на аукцион!
Однако на аукцион пошло не все. В разные годы были совершены некоторые крупные сделки без посредников. И здесь мы должны несколько отвлечься, чтобы упомянуть о наметившемся с конца прошлого века важном явлении в мировой культурной истории. Подобно тому, как после наполеоновских войн Франция постепенно уступила свое место первой библиофильской державы Англии и западноевропейские книжные и рукописные богатства поплыли через проливы; подобно этому, но в несравненно больших масштабах — уже с середины прошлого века началась «перекачка» европейских культурных ценностей за океан. Сначала едва заметным ручейком, потом окрепшей рекой, потом бурным потоком европейские сокровища духа (не только книги и рукописи!) понеслись в разбогатевшую, не знавшую войн, потянувшуюся к духовной пище Америку. Первая гутенберговская Библия (ныне она в Нью-йоркской публичной библиотеке) была куплена на аукционе в Лондоне в 1847 г. за 500 фунтов. Цена показалась тогда чудовищной даже покупателю-миллионеру Джеймсу Леноксу. Он едва не уволил своего агента Генри Стивенса, который оправдывался тем, что «дальше будет дороже». Посылая другому магнату в США экземпляр той же книги, Стивенс писал:
«Умоляю задуматься на мгновение и оценить всю редкость и значение этой изумительной посылки из Старого света в Новый. Это не просто первая Библия, но превосходный экземпляр первой книги, когда-либо вообще отпечатанной. Ее читали в Европе почти за полвека до того, как была открыта Америка. Принимая во внимание все это, прошу вас рекомендовать вашему представителю в таможне снять шляпу в присутствии этой первой книги и ни на мгновение не поворачиваться к ней спиной, пока ящик будет открыт. Не допускайте, чтобы безбожные и вороватые политические интриганы прикасались к ней взором или руками. Лицезрение и осязание сейчас не доставит им никакой радости, а Библия может пострадать».
О том, насколько дальновиден оказался Генри Стивенс (кстати, кажется, первый человек, нажившийся на продаже европейских книг в США!), читателю напоминать не приходится. Постепенно в США возникли несколько, я бы сказал, денежных центров притяжения европейской книжной культуры. H первыми среди них следует назвать библиотеки миллиардеров Пирпонта Моргана и Генри Хантингтона. Их агенты (которым Генри Стивенс показался бы нищим авантюристом) скупали оптом книжные сокровища всего мира, скопившиеся в Европе. В ХХ веке уже не мелочились: покупали, не глядя, библиотеки, загородные дома — вместе с картинами, фарфором, мебелью, слугами и библиотекарями. Но рассказ об этом увел бы далеко. Невеселая тема американского «законного» ограбления книжной Европы на конкретных примерах еще возникнет по ходу событий. А сейчас вернемся в Серлистэйн-хаус.
Библиотекарь Морганов Белль да Коста Грин (в 1924—1948 гг. она была директором публичной библиотеки, основанной Морганом-младшим) в 1916 г. прибыла в Серлистэйн-хаус. Фенвик скромно положил перед нею Ветхий завет — всего 43 пергаменные страницы с 86 превосходными миниатюрами, выполненными парижским художником XIII в. В 1604 г. польский кардинал Бернард Мацейовский, владевший этим экземпляром, отослал его в дар национальному герою Персии, Шаху-Аббасу, который приказал на полях книги сделать описание каждой миниатюры на персидском языке. Так что рукопись получилась совершенно необычайная *.
*В Филипсиане не хватало двух листов из нее — один был в Национальной парижской библиотеке, второй у американского библиофила Коккерела. В 1927 г. Роксберский клуб выпустил научное описание рукописи.
Мисс Грин обставила свой визит весьма таинственно и после обмена шифрованными телеграммами с патроном купила сокровище персидского шаха за 10 тыс. фунтов. Как тут не вспомнить «баснословную» цену в 500 фунтов, заплаченную Стивенсом в 1847 г.! Но это была не первая покупка Морганов у Фенвика. Еще в 1905 — 1906 гг. Пирпонт Морган-старший через своих агентов приобрел в Серлистэйнхаусе пять громоздких средневековых переплетов, украшенных серебром, эмалью, драгоценными камнями и янтарем. Под массивными крышками скрывались совершенно ничтожные рукописи; но Морган мог считать себя еще начинающим библиофилом-миллионером и охотно заплатил за камни. Эти переплеты, кстати, были украдены когда-то графом Либри (см. часть третью) во Франции и куплены Филипсом на распродаже его библиотеки в 1862 г. Вместе с «ювелирными» переплетами Моргану-старшему досталось Евангелие, которое герцогиня Тосканская Матильда подарила бенедектинскому монастырю близ Мантуи в 1097 г. Уже в 1907 г. Морган заплатил за эту великолепную рукопись 8 тысяч фунтов. Мисс Грин купила помимо Ветхого завета еще Диоскорида (рукопись Х в., но подлинную, а не «прошедшую через Симонидиса»), а также Евангелие, писанное в Кельне в XI в. Обе эти рукописи пыталось выторговать у Фенвика германское правительство, но Морган оказался «покрепче».
Из длинной серии визитов к Фенвику посланцев американских магнатов от библиофилии остановимся еще только на одном, для Фенвика весьма знаменательном и для истории книгособирательства немаловажном. В 1923 г. после мисс Грин, после главы знаменитой книжной фирмы Бернарда Кворича, после правительственных и частных распродаж, после 20 аукционов (1876 — 1922) в Челтенхэм пожаловал сам Эбрахэм Розенбах («доктор», как почтительно именовала его вся книжная Европа и Америка; Рози, как называли многочисленные друзья). Розенбах, если правдиво и коротко, без преувеличения, сформулировать его роль в книжном мире, был крупнейший перекупщик-спекулянт. Он комплектовал библиотеки американских толстосумов, не чураясь и поручений государственных книгохранилищ и, надо сказать, делал это с тонким знанием книги, колебаний книжного рынка, психологии своих клиентов по обе стороны океана. Розенбах, конечно, и сам обладал превосходной коллекцией книг и рукописей, которая при его жизни постоянно меняла состав, поскольку обычно всякая книга обретала у него лишь временное, иногда долгое, пристанище в ожидании богатого покупателя. Розенбах был человеком талантливым, но, как признают даже его восторженные американские биографы,— с таким же успехом мог торговать «книжными коллекциями, как и железными дорогами». К началу 20-х гг. Розенбах ясно обозначил свою цель: прибрать к рукам весь мировой букинистический рынок, чтобы первоклассные книжные ценности проходили только через него. Американские книговеды считают, что он почти достиг этого, с царственным видом швыряя колоссальные суммы на аукционах (но перепродавая все-таки еще дороже!). При этом он выдавал себя в Европе вовсе не за комиссионера, а за «известного американского собирателя книг».
Вот этот человек в 1923 г., в зените своей славы, явился под гостеприимный кров Томаса Фицроя Фенвика (так хотелось бы описать встречу его с Томасом Филипсом!) .
Розенбах купил у Фенвика переписку первых канадских военачальников в шести томах и с выгодой перепродал ее государственным архивам Канады. Индульгенция на пергамене, отпечатанная Гутенбергом в Майнце в 1455 г., отправилась через Розенбаха к Моргану. Любопытная история произошла с образчиком ранней Американы — книгой Брэдфорда «Законы и постановления Генеральной ассамблеи провинции Ее Величества, называемой Нью-Йорк» (1693 — 1694). Книга эта, разысканная Розенбахом у Фенвика, и сама по себе считается редкой и ценной. К тому же обе крышки переплета были набиты старой бумагой, оказавшейся листами, отпечатанными в самой первой типографии Соединенных, Штатов. Продав эти листы НьюЙоркской публичной библиотеке, Розенбах, конечно, не заплатил за них Фенвику ни копейки.
«Да будет Вам известно,— писал Розенбах одному из своих богатейших клиентов Генри Хантингтону,— что я единственный книготорговец, которому удалось до сих пор обозреть библиотеку Филипса. Я был гостем мистера Фенвика в Челтенхэме три дня и внимательно познакомился с коллекцией».
Помимо названного, Розенбах купил рукописи Чосера; средневековые портолано (карты) и атласы; большое собрание документов, относящихся к американским колониям Англии (в двух томах); средневековые испанские рукописи; три ранних издания путешествий Колумба и четыреВеспуччи. Наконец, он, не торгуясь, за 20 тыс. фунтов увез в США все оставшиеся в Филипсиане инкунабулы. Их было 774! На то, что попало к Розенбаху, Филипс некогда истратил 500 — 600 фунтов, американский гость — 50 — 60 тыс. фунтов. Теперь это стоит миллион.
Что и говорить — деловым человеком оказался Томас Фицрой Фенвик, но куда более хитрым и искушенным был Эбрахэм Розенбах. Он с полнейшей искренностью восхищался средневековыми переплетами и миниатюрами, столь прекрасно сохранившимися, будто они созданы только вчера; он называл то, что происходит с ним в Серлистэйне, «сном книжника», и в то же время исподволь вовлекал Фенвика в орбиту своих спекуляций, убеждая доверить ему, Розенбаху, реализацию всего, что осталось от сокровищ сэра Томаса. Фенвик не совсем поддался, но все же важному принципу всегда оставаться собственным «книжным агентом» изменил: Розенбах нажил на трехдневном визите 32 тысячи долларов! После этого «доктор Рози» побывал у Фенвика еще дважды; главный трофей его последней атаки — французская рукопись Фуа «Книга охоты» с 88 миниатюрами, написанная и иллюминованная в 1387 г. для герцога Бургундского.
Надо с грустью заметить, что небогатых ученых Фенвик встречал вовсе не так приветливо, как богатых и подчас совсем неученых библиофилов. Славная традиция предоставления рукописей для работы то и дело нарушалась: Фенвик много путешествовал, а в свое отсутствие никого к Филипсиане не допускал. Правда, плата (1 фунт за день занятий) больше не взималась, но и сами занятия становились нечастыми. Фотографировать в библиотеке было категорически запрещено — Фенвик был убежден, что фотография даже небольшого фрагмента удешевит рукописи.
Наш рассказ остался бы неполным, если бы мы не дали хотя бы короткого обзора аукционных распродаж Филипсианы. С 1886 по 1914 г. было проведено 16 аукционов в зале Сотби, давших Фенвику более 70 тыс. фунтов. При этом собрания документов, прежде единые, продавались в розницу; подчас разделялись даже средневековые рукописи, переписанные в одном и том же монастыре. Владелец библиотеки в принципе нес на этом потери, но он уже не мелочился. Первые три аукциона были полностью отданы дублетам Филипсианы. Затем пошли вещи посерьезнее. На четвертом аукционе в центре внимания были Цицерон (издание 1465 г.) и «Естественная история» Плиния (венецианское издание 1469 г.). Одновременно продавались письма частных лиц, в том числе Дефо, Ливингстона, Ньютона, Свифта, Бенджамина Франклина и даже Джорджа Вашингтона. У сэра Томаса хранилась также переписка Томаса Бодли — основателя знаменитой Оксфордской библиотеки, которая и приобрела документы на аукционе.
19 июня 1893 г. на шестом аукционе началось самое интересное — распродажа рукописей. Дороже всего в этот день стоила рукопись Вальтера Скотта «Жизнь декана Свифта» — за 230 фунтов ее «отбил» глава английской торговой фирмы Б. Кворич по поручению американского библиофила-миллионера Роберта Хое (в 1912 г. при грандиозной распродаже коллекции Хое рукопись эту с боем вырвал Розенбах почти за 2 тыс. долларов).
На седьмом аукционе (1895) продавались документы английских королей, а также ранние пергаменные рукописи сочинений античных авторов (Вергилий, Катулл). Знаменитый английский поэт, художник и общественный деятель Уильям Моррис 23 марта 1895 г. писал приятелю:
«Если вас интересуют дела аукционные, расскажу о распродаже Филипса, идущей вот уже третий день. За кое-какие книжечки я даже пытался побороться. За сочинения Аристотеля (рукопись XIII в.) с тремя очаровательными инициалами, но слегка подпорченным началом и концом я с большими колебаниями предложил 15 фунтов, предупредив, что это мой максимум. Ха! Она дошла до 50 фунтов!!. Порадуйтесь со мною: я все же купил 82 манускрипта, но, клянусь, впредь никогда не куплю ни одного!»
Последнее восклицание типично для библиофила, потратившего больше, чем позволяют средства и диктует разум, но подобные клятвы редко исполняются. Уже в 1896 г. Уильям Моррис приобрел еще две рукописи из Филипсианы.
И все же буря, возникшая вокруг сокровищ сэра Томаса, об истинных масштабах которых долгие годы никто не подозревал, понемножку стихала. Открытия становились реже. Вот, например, всего за два с небольшим фунта был куплен Гарвардским университетом том Валерия Максима (рукопись XIV в.), а потом выяснилось, что это личный экземпляр Петрарки с его пометами! Утомленный, как видно, Фенвик порой допускал ошибки. Аукционы 1920 — 1930-х гг. не могли соперничать с довоенными. Мировой экономический кризис сбил цены. Два томика Данте (ХЧ в.) стоили теперь 29 и 16 фунтов, первое печатное издание Аристофана (инкунабул) — 58 фунтов. Всего с 1919 по 1938 г. были проведены шесть аукционов на общую сумму 25 тыс. фунтов.
Томас Фицрой Фенвик сделал огромное дело, которое, несмотря на свою коммерческую подоплеку, имеет и важное культурное значение: он раскрыл человечеству богатства Филипсианы, выпустил из темницы бесценные рукописи и книги, которые долгие годы оставались под спудом. Но в сложном и подчас странном явлении, которое называется книжным собирательством, существуют не только общие, но и личные психологические мотивы. И тут пристрастия потомков могут разойтись: за домашним тиранством, скверным характером и чудачеством деда для кого-то мелькнет вдруг благородная душа идеалиста-книжника; а за научным подходом и рационалистичностью внука — холодное сердце торговца книжным имуществом.

«Робинсоны предложили Фенвикам, не глядя, 100 тыс. фунтов…»

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава седьмая, в которой завершается «век внука» и происходит последний поворот в судьбе Филипсианы.
Читатель помнит, что наша история начиналась с несостоявшейся встречи Алана Манби с Томасом Филипсом. Между тем в его доме будущий исследователь Филипсианы все же побывал и с 82-летним мистером Томасом Фицроем Фенвиком побеседовал. Это произошло в 1938 г. Манби и не подозревал тогда, что пройдут годы и в хранилище Оксфордского университета он станет изучать необъятный документальный архив Ч’омаса Филипса. Цель его визита к Фенвику была совсем иная – молодой библиофил и библиограф хотел познакомиться с остатками знаменитой коллекции и послушать рассказ о ней. Это был тот самый случай, когда историк, отправившись в дорогу за прошлым, вдруг с изумлением обнаруживает, что оно еще остается настоящим — живет, пульсирует, страдает и радуется.
Серлистэйн-хаус производил впечатление изысканного дворца — осколка старой Англии, сохранившегося после первой мировой войны и дожившего до начала второй. Бесконечные анфилады комнат, огромные зеркальные залы, галереи со стеклянными потолками-крышами; массивная мебель времен королевы Виктории; персидские ковры, портреты предков и другие работы мастеров на стенах. У посетителя могла возникнуть естественная мысль: как любовно и бережно сохранил мистер Фенвик дом точно в таком виде, в каком он был при баронете Филипсе. Поистине безграничны парадоксы времени, характеров и обстоятельств!
Чопорные слуги подали изысканный обед, который прибыл прямо из кухни на электротранспортере, проложенном в подземной галерее. Засим юный книжник робко попросил показать ему библиотеку. Но его ждало разочарование. Старый Фенвик сокрушенно покачал головой и сообщил, что «библиотека закрыта для посетителей». Это было довольно неожиданно, и наступила некоторая неловкость. «Не огорчайтесь,— улыбнулся радушный хозяин,— несколько самых интересных рукописей принесут нам в гостиную». Видимо, ритуал демонстрации сокровищ Филипсианы был продуман до мелочей. Фенвик позвонил в колокольчик, и дворецкий тотчас ввез в зал две тележки с кодексами и свитками от IX до ХУ1 века. Фенвик показывал одну рукопись за другой и, обнаруживая безукоризненное знание дела, говорил об их содержании и оформлении. Спустя много лет Манби писал: «У него была редкая способность поучать без покровительственного тона и дать собеседнику почувствовать, что он .может вставить в беседу нечто существенное. Два часа прошли для меня незаметно в осмотре самой прекрасной коллекции рукописей, которую я когда-либо видел в частных руках. Я даже впал в оцепенение, пораженный блеском старины, и с тех пор часто вспоминаю обаяние и бескорыстную доброту мистера Фенвика, который пожертвовал целым вечером, чтобы доставить удовольствие совершенно невежественному юноше, к тому же совсем ему чужому».
Томас Фицрой Фенвик скончался 1 сентября 1938 г. Частная его жизнь сложилась не слишком гладко. Он был женат дважды; похоронил обеих жен, оставаясь бездетным. Второй брак его встретил неожиданное сопротивление матери — миссис Кэтрин Фенвик; дело в том, что Томас Фицрой женился на вдове-католичке; миссис Кэтрин Фенвик, видно, позабыла те трудные времена, когда она была Кэт Филипс, или, может быть, взыграла в ней кровь сэра Томаса, но вторую жену сына она в Серлистэйн-хаус не допустила. Вот и пришлось Томасу Фицрою сооружать домашний очаг заново (правда, Филипсиану он уже с прежнего места не трогал). После Томаса Фицроя Фенвика остались значительные средства, об источнике их мы уже рассказали. Все это, вместе с Серлистэйнхаусом и Филипсианой, наследовал один из его племянников — Алан Джордж Фенвик. Сей последний в книгах и рукописях толка не знал. К тому же началась вторая мировая война.
В сентябре 1939 г. британское правительство решило реквизировать Серлистэйн-хаус для нужд министерства авиационной промышленности. Все, что находилось в «библиотечном крыле», было без разбора свалено в подвалы. Никогда больше Филипсиане не суждено было вернуться в зал манускриптов, в большой библиотечный зал и другие помещения, заботливо оберегавшиеся Томасом Фицроем Фенвиком. Полвека посвятил коллекции ее основатель, полвека — его внук, третьего библиофила такого масштаба в роду Филипсов не оказалось. Возникла задача неимоверной трудности: заново разобрать пергаменный и бумажный хаос. Создавалось впечатление, что эта пещера Али-бабы никогда не оскудеет! Уже в 1944 г. стало ясно, что восстановить Серлистэйн-хаус в прежнем виде и предо ставить библиотеку в распоряжение ученых Фенвикам не удастся.
Оставался единственный выход — отыскать книжную фирму, которая отважилась бы купить оставшуюся часть Филипсианы полностью и взяться за ее разборку. На такой шаг решились братья Робинсоны, владельцы старой английской букинистической фирмы, основанной в Ньюкасле в 1871 г. и имевшей филиал в Лондоне. Во время войны книжный магазин Робинсонов не прекращал торговли, хотя соседние здания были разрушены прямыми попаданиями бомб, а в окнах магазина не осталось ни одного стекла. Прежде чем вступить в контакт с владельцами коллекции, Робинсоны побывали в США и выяснили, что там, с легкой руки Розенбаха, среди книжников ходят о Филипсиане совершенно фантастические слухи, которые пригодятся для рекламы. Возвратившись, Робинсоны предложили Фенвикам, не глядя, 100 тыс. фунтов за содержимое подвалов Серлистэйн-хауса, и соглашение было достигнуто 3 сентября 1945 г. При этом Робинсоны с большим трудом получили банковский кредит (под рукописи, да еще точно неизвестно какие, банки не столь охотно дают деньги, как под бриллианты или картины известных художников) .
90% оставшихся рукописей и книг к тому времени не были каталогизированы — так что солидные книгопродавцы шли на серьезный риск. Тут же они едва не совершили непоправимую ошибку (но, к счастью для них, дело расстроилось), предложив Гарвардскому университету (США) все рукописи за 110 тыс. фунтов, Робинсоны рассчитывали получить таким образом гарантированную небольшую прибыль, а потом с выгодой продать печатные книги. Но ни Гарвардский университет, ни Британский музей денег от своих попечителей на приобретение рукописного «кота в мешке» не получили.
Представитель Гарвардского университета профессор И. Джексон все же побывал у Робинсонов. Любопытна его оценка культурной роли Филипсианы: «Я был потрясен огромностью сосредоточенного там материала, но также несколько озадачен, когда мне попадалась рукопись за рукописью, уже где-то напечатанная. Ибо на протяжении всего XIX столетия Филипс и Фенвики позволяли ученым переписывать рукописи. Это относилось и к французским романам, и ко многим классическим текстам, хотя встречались, конечно, и важные исключения… Это привело меня к выводу, что я не должен рекомендовать Гарварду купить коллекцию в целом — меня ведь спрашивали о том, насколько большое научное значение имеет эта библиотека, а не о том, есть ли в ней прекрасные и ценные рукописи». Профессор Джексон предсказал братьям Робинсонам, что скоро они благословят день, когда решились на свою «авантюру».
Первые контейнеры из подвала Фенвиков достигли Лондона в сентябре 1945 г. и были помещены в нанятом Робинсонами доме на Гордон-сквер. Однако 25 заведомо ценных рукописей были предварительно изъяты по указанию казначейства для обеспечения банковского кредита на случай финансового краха фирмы. 1 июля 1946 г. новые владельцы Филипсианы выставили на аукцион у Сотби 34 лучших манускрипта. Между научными учреждениями, библиотеками и библиофилами, стосковавшимися по редким книгам и по аукционам, разгорелась яростная битва. Один только первый аукцион принес пораженным Робинсонам половину уплаченных ими денег (казначейство тут же возвратило задержанные рукописи!). На аукционе, как и прежде, хозяйничал Розенбах. Ему достались «Провансальские песни», иллюстрированные миниатюрными портретами трубадуров (XIV в.). Библиофилы-миллионеры вырывали друг у друга средне вековую рукопись Вергилия с 12 миниатюрами (каждая размером в полстраницы); «Басни» Эзопа с 35 миниатюрами, переписанные в Италии примерно в 1480 г., и т. д.
11 ноября 1946 г., на следующем аукционе, в центре внимания оказались документы бывшей английской колонии Джорджия, ставшей одним из американских штатов. По поручению тогдашнего египетского самодержца короля Фарука были приобретены для его библиотеки 8 томов бумаг Наполеона I (многие из них касались похода в Египет) . Один из английских банкиров завоевал на аукционе переписку знаменитого герцога Мальборо и тут же преподнес дорогую покупку (около 2 тыс. фунтов) здравствующему потомку герцога — премьер-министру Уинстону Черчиллю. Словом, книжная вакханалия бушевала вовсю! Несколько раскрытых тайн Филипсианы поразили книжный мир: на аукцион была представлена брошюра 1754 г. «Дневник майора Джорджа Вашингтона». Это сочинение первого американского президента, написанное, когда он еще не рассчитывал на президентство, не появлялось на книжном рынке с 1880 г. И вообще в мире существуют лишь семь экземпляров брошюры. 10 мая 1955 г. она была продана в Нью-Йорке на специальном аукционе за 25 тыс. фунтов. Второе «потрясение» — «История Трои», первая книга, изданная англичанином (Брюгге, 1475 г.). В свое время Филипс сетовал на то, что «куда-то задевал» эту важную книгу и никак не может ее найти. Историки книги и библиофилы не упускали с тех пор случая, чтобы объявить сэра Томаса «типичным библиотафом», зарывшим среди хлама первую книгу, отпечатанную английским типографом У.Кекстоном. По инерции это обвинение и это определение кочуют из работы в работу и по сей день. Увы, подобных грехов на совести сэра Томаса немало, но велика и его заслуга в сохранении от гибели всего, о чем мы рассказываем!
Упомянем еще несколько перлов, принесших славу и доход фирме «Братья Робинсон»: знаменитое раннее армянское Евангелие, с которым сфотографирован сэр Томас; Ювенал и Гораций Х века; ранняя греческая рукопись «Одиссеи»; книга Дж. Боккаччо «Дома благородных мужчин и женщин», переписанная в Туре в 1475 г. (с иллюстрациями), и многое другое.
С наследниками владельцам Филипсианы, прямо скажем, не везло; у обоих братьев Робинсонов детей не было. Убедившись, что источник, оставленный когда-то уорчестерширским баронетом, не оскудевает, уставшие от бесконечной переписки и распродаж, Робинсоны решили в 1956 г. закрыть дело и, уйдя на покой, без помех разобраться с помощью специалистов в том, чем они владеют.
Первый их шаг после этого был разумен и не лишен благородства — они безвозмездно отдали Бодлеане весь личный архив сэра Томаса, что и позволило Алану Манби создать свой небывалый в библиофильской литературе документальный свод, а нам, сделав из него выборки, подготовить эту повесть.
Теперь, утомив читателя-библиофила перечислением многих великолепных рукописей и изданий, которых он не только не имеет, но и не видит, мы завершим рассказ о Филипсиане. Еще только одна вставная история и короткий эпилог.

«В груде битого кирпича блеснул бриллиант!»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: 1960-е, библиоманы, библиофилы, истории, распродажи, редкие издания
Comments: Комментарии выключены

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Вторая вставная история.
«Метаморфозы» Овидия.
Если быть точным, история, которая будет рассказана, началась две тысячи лет тому назад, когда римлянин Овидий создал ряд поэм, объединенных названием «Метаморфозы», а закончилась в 1968 г., когда вышло издание, о котором речь впереди. Но все же события первых 14 веков мы опустим. В XV веке английский первопечатник У.Кекстон самолично перевел с латыни «Метаморфозы» Овидия, о чем упомянул в напечатанной им книге «Золотая легенда». Однако это упоминание долгое время оставалось единственным свидетельством о переводе, который так и не вышел в свет. Утраченной считалась и сама рукопись перевода. Между тем первый английский перевод «Метаморфоз» представил бы немалый интерес как явление литературное и лингвистическое, а также как неожиданное дополнение к характеристике «великого Кекстона», как называют своего первопечатника англичане.
В 1688 г, случилось первое чудо. Путешественник, автор известных «Дневников» и библиофил Сэмюэл Пейпс купил по случаю и приобщил к своей коллекции второй том кекстоновского перевода Овидия (начиная с книги 10-й). В колофоне рукописи сказано, что перевод выполнен именно Кекс тоном. Библиотека Пейпса — единственная столь ранняя коллекция книг и рукописей, которая, по тщательно разработанному завещанию собирателя, хранится в первозданном виде. В колледже св. Магдалины в Кембридже осталась обстановка дома Пейпса, воссоздан интерьер и т. д. Среди первейших по значению материалов библиотеки Пейпса, которая стала своего рода музеем книги XVII — XVIII вв., хранился второй том первого перевода Овидия.
Читатель может представить себе, какой сенсацией прозвучало в 1966 г. известие: братья Робинсоны обнаружили среди бумажного хлама, который сэр Томас когда-то купил у старьевщика, первый том рукописи Кекстона. В груде битого кирпича блеснул бриллиант! Робинсоны удивились, проконсультировались с учеными и включили первый том «Метаморфоз» в очередную аукционную распродажу Филипсианы, которую по их доверенности проводила фирма Сотби 27 — 28 июня 1966 г.
Интерес к аукциону был огромный. Ведь часть рукописи, хранящаяся в Кембридже, никогда не публиковалась, и обе они вместе представляли единственный образец почерка и стиля отца английского книгопечатания. Можно было представить себе, какую цифру отстучит молоток аукционера! Конечно, всего естественней было бы, если бы первый том «Метаморфоз» присоединился ко второму в Кембридже. Но университет в целом, а колледж св. Магдалины в особенности — учреждения бедные. Куда уж спорить Кембриджу на книжном аукционе с богатыми американцами! Манускрипт Кекс тона был куплен американцем Л. Фельдманом за 90 тысяч фунтов стерлингов. Покупка была, как положено, оформлена — оставалось перевести деньги в банк на счет фирмы Сотби и отправить рукопись в Нью-Йорк.
Дальнейшие события напоминают смесь святочного рассказа с авантюрным романом. Чуть ли не впервые за всю историю наступления американских капиталов на английскую культуру официальные инстанции отказались выдать лицензию на вывоз рукописи. Вернее, оттянули решение до конца 19бб г.— если найдется английское учреждение, которое рукопись перекупит, победа американца на аукционе будет аннулирована; если не найдется он увезет рукопись Кекстона за океан. Из учреждений наиболее платежеспособным оказался все таки Британский музей, но и он готов был выделить из своих средств лишь треть суммы – остальное, как надеялись, даст британское правительство, а также подписка среди частных лиц. Однако правительство было занято очередным замораживанием заработной платы и не хотело ссориться с американцами из-за какой-то рукописи. Поколебавшись, власти не дали ни копейки. Об этом было объявлено лишь в середине ноября, когда отсрочка уже истекала. Энтузиасты из Кембриджа не сдавались, но призыв к общественности дал всего 20 тыс. фунтов. Поиски богатого и способного на патриотический шаг англичанина также ни к чему не привели. 24 ноября в «Таймс» появилась отчаянная статья — вопль о спасении рукописи Кекстона. Статью прочитал в самолете американский издатель Джордж Брэзиллер, летевший из Нью-Йорка в Лондон. Его заинтересовала вся эта история, и он нашел время съездить в Кембридж. Сначала мистер Брэзиллер предложил пополнить фонд комитета, выпустив факсимильное издание хотя бы кембриджской части рукописи. Ему объяснили, что это невозможно, поскольку время вот-вот истечет. Тогда вмешались несколько членов парламента и выхлопотали новую отсрочку — еще на месяц.
Между тем в Лондон явился ничего не подозревавший владелец рукописи. Он уже оплатил счет за «Метаморфозы» и прибыл за своим имуществом. Возникла тяжба между двумя американцами. Последним «выбил мяч» у противника мистер Джордж Брэзиллер. Он дал комитету по спасению «Метаморфоз» беспроцентный заем на 71 тыс. фунтов с условием, что бесплатно получит право на издание обеих частей первого перевода на английский бессмертного творения римского поэта.
Рукопись осталась в Англии (теперь обе ее части как национальное достояние хранятся в Британском музее); книга «Метаморфозы» в переводе Уильяма Кекстона с факсимильным воспроизведением рукописного текста, предисловием и примечаниями вышла в США в 19б8 г., а рассказанный сюжет служит не только любопытным примером сложных и многообразных взаимоотношений книги и общества, но и достойным, на наш взгляд, завершением долгой эпопеи коллекции рукописей и редких изданий, собранной Томасом Филипсом.

«- Безумец со всеми признаками библиомании? – Энтузиаст и бессребреник –собиратель?»

By admin | Октябрь 19, 2015
Under: архивы, библиоманы, библиофилы, коллекционеры, собирательство
Comments: Комментарии выключены

Trinity-Old-Library

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Эпилог.
Синдром Филипса.
Кто же был он, сэр Томас Филипс — безумец со всеми признаками библиомании, замучивший себя и окружающих и не принесший пользы человечеству, оставив свое имя лишь в летописи глупых нелепиц и вредных чудачеств, которых не счесть в истории? Или энтузиаст и бессребреник-собиратель, ничего не желающий для себя лично и пекущийся исключительно о пользе общей?
Попробуем, разделив бумажный лист пополам, сопоставить некоторые pro и contra в делах и характере человека, о котором вы прочитали.

1. Томас Филипс собрал огромное, невиданное в истории количество книг и рукописей, будучи убежден, что человечество не должно дать погибнуть плодам своей духовной деятельности.
Создание исторического архива такого масштаба — несомненная его заслуга перед человечеством.

Он не «собрал» все эти рукописи и книги, а нагромоздил их без всякого плана и смысла. Многие важнейшие документы, которые могли быть давно изучены и опубликованы, чуть ли не полтора века скрывались в недрах Филипсианы (а кое-что не найдено и по сей день).

2. Томас Филипс был совершенно бескорыстен, он не преследовал никаких денежных целей; он не эксплуатировал чьего-либо труда, работая без устали над формированием коллекции больше пяти десятилетий.

Он поднимал цены, что не столько спасало рукописи, сколько делало их недоступными национальным библиотекам. Если бы то, что сосредоточилось у Филипса, своевременно попало в публичные библиотеки, специалисты разобрались бы с этим без излишнего «надрыва»

3. Томас Филипс страстно любил книгу. Намного опередив свое время, он понимал огромное значение сохранения архивов. Полезную роль сыграла «всеядность» Фи-липса: «пустяковые бумажки, которые он свято берег, оказывались подчас важнейшими документами эпохи. Он был не другом, а самым настоящим врагом книги, поскольку изымал ее из обращения, не позволяя книге работать. Всякая коллекция требует дисциплины в обращении с нею. Иначе она превращается в хаос, ничего не дающий уму и сердцу.
4. Томас Филипс был альтруистом, готовым предоставлять рукописи и книги в пользование ученых. Он мог сутками, забывая о сне и отдыхе, обсуждать то или иное приобретение. Ему ничего не нужно было для себя и для своей семьи – все он ставил на службу будущим поколениям. Он был тщеславен и заносчив. Он не желал понять, что его знаний и сил никогда не хватит на то, чтобы распорядиться такой библиотекой. Это был домашний тиран, замучивший и обездоливший ни в чем не повинных родственников.

 

Как легко догадаться, подобную дискуссию можно продолжать еще долго. Проще всего, конечно, признать, что Томас Филипс — явление противоречивое и неоднозначное. Но еще вернее, на наш взгляд, будет назвать его фигурой типической в истории библиофилии, ибо в его характере (разумеется, в утрированном и донельзя гипертрофированном виде) просматриваются те черты, которые свойственны многим и многим библиофилам разных времен и народов. Просветительские стимулы, радость чтения, эстетическое наслаждение творением переписчика или типографа, наконец, «охотничий инстинкт» собирателя трагикомически соединились в их душе с малопочтенным чувством собственности.
Но если так, то, может быть, «синдром Филипса»— это синдром самой библиофилии?
Однако во всей этой повести есть ведь не только – морально-психологический, но и книговедческий аспект. В ней два главных героя — Филипс и Филипсиана. Миграция книг, история формирования книжных собраний, взаимоотношения между библиофилами и библиотеками — все это вопросы, изучаемые книговедением. Более полутора веков длится уже история библиотеки Филипса. Не было такой страны в Европе, откуда не стекались бы книги и рукописи в это хранилище. И в то же время нет, кажется, и такого уголка, где не оказались богатства Филипсианы после ее расформирования. Кто знает, может быть найдется когда-нибудь историк, который изучит дальнейший путь тех материализованных плодов духовного развития человечества, которые — в тесноте, да не в обиде! — побывав в обществе друг друга в уютном пристанище на границе Англии и Уэльса, разбрелись потом вновь по белу свету. Ведь только когда личное соединяется с общезначимым, возникает общественный интерес к явлению, как это случилось с библиотекой Томаса Филипса.
В заключение еще одна цитата: «Вот уже многие годы мой муж увлекается собиранием книг. Наша небольшая квартира превратилась в филиал научной библиотеки. Книги повсюду: на шкафах, на тумбочках, на столах и даже на кровати… Естественно, ни он, ни я, ни сын не в состоянии все их прочитать… Книги приобретаются, записываются в специальную тетрадь и ставятся на полки. Встает вопрос: что важнее2 Книги, которые никто не читает и никогда, возможно, не прочтет, или питание, одежда, театр2 А ведь эти книги кому-то очень нужны!»
Письмо это написала не Элизабет Филипс и не Кэтрин Фенвик. Оно принадлежит нашей соотечественнице и современнице и напечатано в «Литературной газете» 9 июня 1982 г.