«…Когда я прошу избавить рукописи от пошлины, я пекусь не о себе, а о литературе…»

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава первая (часть третья).

В конце концов Филипс фактически совершенно покинул жену и дочерей ради покупок у букинистов, антиквариев и ради аукционных боев. Леди Филипс, отчаявшись залучить мужа домой, отправилась во время его второго длительного путешествия (1827 — 1829) в Париж, но и там оставалась совершенно одинокой: книжные аукционы пышным цветом расцветали по всей Европе, и баронет просто не замечал супругу. К тому же и уютный Мидл-хилл постепенно превращался в книжный склад. Удивительно ли, что от огорчения миссис Филипс в Париже серьезно заболела, вынудив Филипса вернуться домой. Но теперь и это не помогло: в феврале 1832 г. жена баронета Томаса Филипса, злоупотребив искусственно возбуждающими фармацевтическими средствами, скончалась в возрасте 37 лет.
Что же касается пошлин на ввоз книг в Англию в 20 — 30-х гг. (о которых он упоминает в письме жене), то сэр Томас с этим и вправду ужасно намучился. Тогда в Гааге он как лев боролся за изумительную коллекцию рукописей Меерманна, которая основывалась на разоренном собрании парижского иезуитского коллежа Клермон, каталогизированном для распродажи еще в 1764 г. Но тогда торги не состоялись, и в 1824 г., получив новый четырехтомный каталог «Bibliotheca Meermanniana», в Гааге собралась вся книжная Европа… чтобы отступить под напором английского баронета.
Коллекция Меерманна — это превосходно сохранившиеся монастырские архивы, отражающие историю Европы и, прежде всего, Франции и Германии. Это рукописи на старофранцузских и старогерманских диалектах, на греческом и арабском языках, а более всего на латыни; это иллюминованные средневековые манускрипты — изумительные образцы искусства книжной миниатюры. Впрочем, теперь имеется шесть научных каталогов разных частей коллекции Меерманна, и ее можно считать полностью освоенной историками и книговедами (уступив 59 важных манускриптов на гаагском аукционе представителям оксфордской Бодлеаны, Филипс впоследствии приобрел еще 50 томов из этой коллекции, став монопольным ее обладателем — в составленном им каталоге библиотеки Мидл-хилла плоды того гаагского аукциона значатся под № 1388 — 2010).
Многие ящики и коробки «непереплетенных бумаг» скопились в нанятом Филипсом складском помещении в Голландии — но их он как-то еще мог оплатить. Хуже, что в книжном мире уже знали английского энтузиаста и предложения, перед которыми он не мог устоять, сыпались со всех сторон. Особенно заманчивым показалось письмо пастора и преподавателя теологии из Марбурга Леандера Ван Эсса. Его коллекция включала 367 западных рукописей, 7 восточных, 173 ранние гравюры, 56 миниатюр и иллюминованных листов из разных рукописей (оценивалась в 320 фунтов). Филипс выразил готовность приобрести все это, и доверчивый пастор, в восторге от щедрости англичанина, упаковал свои сокровища в ящики, а пустоты заполнил «премиальными» бесплатными книгами.
Более того, Ван Эсс решил продать Филипсу и свою коллекцию инкунабулов — 900 томов за 550 фунтов. И это предложение было с готовностью принято. Пастор спокойно стал ждать денег. Но не тут-то было — во-первых, Филипс был в очередном кризисе; во-вторых, пошлину он платить решительно не желал. Между тем книги Ван Эсса в издательских переплетах из дерева, обтянутого кожей, обошлись бы особенно дорого (таможенная пошлина-то взималась по весу1). Против обыкновения Филипс даже предложил инкунабулы лорду Спенсеру, богатейшему и знаменитейшему библиофилу, запросив с него «всего» раза в четыре дороже, чем Ван Эсс. Лорд отказался, и книги в конце концов очутились в Мидл-хилле. Но бедняге пастору пришлось пережить немало горьких минут и вступить с английским «богачом» (он был в этом уверен) в длительную переписку, которая любопытна теперь разве только для тех, кто изучает перемены курса флоринов, франков и фунтов в первой трети прошлого столетия. Филипс писал письма на неплохой латыни, но денег не платил, все надеясь на отмену ввозной пошлины.
С просьбой скостить пошлину он не раз обращался в казначейство, напирая на то, что книги когда-нибудь станут национальным достоянием Великобритании. В сердцах он собрался было пожертвовать рукописи Меерманна и Ван Эсса в библиотеки Брюсселя и Гааги, раз его отечество проявляло такую косность. Но тут всполошились библиотекари Оксфорда.
Один из них жаловался: «Баронет из Уорчестершира сэр Томас Филипс нагромоздил невероятную коллекцию и не жалеет на нее денег, которые ему, впрочем, трудно добыть — я полагаю, что он попросту занимает те деньги, которые тратит на пополнение своих личных складов. И вот из-за его глупого вмешательства я вынужден был отступиться шесть лет назад от многих ценностей коллекции Меерманна, которыми я хотел пополнить нашу публичную библиотеку, но он не дал мне даже приобрести 2 — 3 рукописи, которые нам были всего желаннее, а ему совершенно бесполезны, потому что он полный невежда».
Так возник первый конфликт Филипса с общественным библиотечным учреждением. Первый из длинной серии, которая — пусть не покажется это странным — еще не завершена и теперь, когда миновало столетие после его смерти. Узнав, что Филипс чуть ли не всерьез собирается оставить свои аукционные трофеи на континенте, если не скостят пошлину, оксфордские руководители сделали еще одну попытку уладить дело. Они предложили ему передать рукописи в Бодлеану, где они будут храниться bona fide (*«По доброй вере» Элит.), а он, когда ему будет угодно, получит право воспользоваться любой из них. В этом случае Оксфорд брался получить от правительства льготный пошлинный тариф, заплатить все, что будет необходимо, и обещал почитать сэра Томаса Филипса на вечные времена благодетелем и вкладчиком национального книгохранилиша.Ответ баронета весьма для него характерен:
Никогда, мой дорогой сэр, не пойду я на условия, Вами предложенные. То, что я дарю, должно быть даром души, а не вынужденным даром обстоятельств. Поверьте мне, университеты, Британский музей и другие общественные заведения больше теряют, чем выигрывают от такой правительственной поддержки. Когда я прошу избавить рукописи от пошлины, я пекусь не о себе, а о литературе, поскольку ввоз в Англию неопубликованных документов пролил бы свет на самые различные стороны жизни в прошедшие века. Чтобы доказать вам, как много мы, англичане, теряем от трудностей в нашем деле хранения книг и документов в университетах и Музее, я сошлюсь на пример знакомого мне джентльмена, который приобрел весьма ценные рукописи и отослал их в дар Королевской библиотеке Парижа. Не доказывает ли это несовершенство нашей системы библиотек? Было ли что-нибудь более оскорбительное в истории, чем обращение правительства с доктором Моррисоном и его китайскими книгами *. Однако я знаю еще более ужасающий пример, показанный самым отвратительным из правительств, управлявших этой страной,— убийство сэра Роберта Коттона **, которое привело к утрате и уничтожению самых лучших образцов его чудесной библиотеки; похоже, что подобная жадность приведет к подобной же утрате в нашем веке.
В надежде, сэр, что Вы найдете мои мотивы извинительными, остаюсь преданный Вам Т. Ф.
* Роберт Моррисон (1782 — 1834) — миссионер в Китае; в 1824 г., возвратившись на родину, он тщетно пытался хотя бы за небольшую сумму продать правительственным учреждениям ценную китаеведческую коллекцию. В конце концов Моррисон пожертвовал ее Королевскому колледжу в Лондоне.
**
Роберт Коттон (1571 — 1631) собрал огромную коллекцию рукописей, иногда спасая их непосредственно из рук старьевщиков. Его дом в Вестминстере (на том месте, где теперь Палата лордов) стал культурным центром Лондона. Сторонник парламентской реформы, он был арестован и предстал перед печально известной Звездной палатой. Волею случая он спасся от казни, но библиотека его была конфискована. Это был страшный удар: «Румяный, цветущий человек превратился в бледного согбенного старика, похожего на восковую фигуру или иа мертвеца» (воспоминания современника). Коттон дважды обращался к властям с мольбой возвратить библиотеку, но умер от горя прежде, чем этот вопрос успели решить положительно. Только после его смерти рукописи вернули вдове и сыновьям. Несмотря на тяжкое оскорбление и горечь утраты, семья Коттона в конце XVII в. принесла библиотеку в дар нации. Однако в 1731 г. во время ужасного пожара 114 из 958 рукописей сгорели; остальные хранятся и поныне в Британском музее не только как ценнейший источник разнообразных сведений, но и как памятник благородству и самоотверженности собирателя.

 

Comments are closed.