Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава вторая. Часть 3.

Когда Филипс задумывал свой гигантский библиофильский план, он вовсе не стремился к «библиотафии» — вечному погребению книг. Напротив, он мечтал превратить Мидл-хилл в культурный очаг, в книжное святилище, куда как паломники стремились бы лучшие умы человечества. Конечно, в этом был и элемент библиофильского тщеславия — для того и отбивал сэр Томас на аукционах рукописи и редчайшие книги у соперников (в том числе у национальных библиотек), чтобы многие и многие источники сведений о прошедших веках сосредоточились у него дома и нигде более. Для того он и не жалел никаких денег, говоря: «Глупо со стороны книготорговцев бороться против меня на аукционах, ведь все мои деньги попадают к ним в карман. И чем больше я разорюсь на аукционах, тем меньше им достанется». Однако книжники не слушались добрых советов и нередко обдирали его на аукционах как липку. А он, решив купить что-нибудь, не знал удержу. В яростную битву с представителями Британского музея вступил он на аукционе рукописей из библиотеки знаменитого Ричарда Гебера *.
(* Ричард Гебер (1773 — 1833) — знаменитый библиофил, чьи собрания печатных книг сравнимы по масштабу с рукописной коллекцией Филипса. Гебер был другом Вальтера Скотта, писавшего о нем:
И дом его, и все его тома
Всем людям благородного ума
Открыты, как душа его сама!
По воспоминаниям современников, не было такого писателя или ученого в Англии, который не пользовался бы его библиотекой. Пример Гебера во многом вдохновлял Филипса).Филипс купил тогда 428 рукописей (в том числе фолиант, содержащий 80 англо-норманских текстов — 45 из них уникальных), потратив в общей сложности 2568 фунтов — сумму для тех времен громадную. От имени Британского музея Мэдден пытался заполучить хотя бы том испанских баллад, но вынужден был отступиться и записал в дневнике: «Филипс задумал купить эту рукопись, и не было силы, способной остановить его, но, должен сказать, давая такие дикие цены (Филипс заплатил 131 фунт.— В. К.), он приносит вред, а не пользу нашей литературе. Препятствуя музею, он лишает публику возможности узнать эти рукописи, исходя из эгоистических соображений и нелепых чувств… Ни один честный покупатель, который хочет видеть нашу древнюю литературу сохраненной для потомков, не должен становиться на пути национальной библиотеки, если только он не собирается сам предпринять какое-либо исследование на основании приобретенных рукописей. Я очень уважаю мистера Филипса, но я весьма сожалею о действиях, с каждым днем все более превращающих его в собаку на сене».
Субсидии, которое получало рукописное отделение, руководимое Мэдденом, были совершенно недостаточны, и этот патриотически настроенный и знающий свое дело человек был вправе гневаться, видя, как ценнейшие и единственные в своем роде реликвии исчезают в бездонной и недостижимой глубине . Мидл-хилла. Уж как хотелось Мэддену иметь в Британском музее рукописный экземпляр «Естественной истории Плиния» (рукопись VIII в.), но совет попечителей музея не позволил ему пойти дальше ста фунтов, а Филипс сразу заявил, что готов сражаться до тысячи!
И все же Мэдден кое-что купил на аукционе Гебера, а потом с досадой писал о Филипсе:
«Он сердится даже теперь, когда лишь ничтожное число достаточно ценных рукописей я вырвал из его алчной пасти. Вот у меня действительно есть основания возмущаться. Что делает он с рукописями после того, как овладеет ими, что сделал он вообще для изучения нашей истории, литературы, языка. Он без разума и без знания напечатал несколько наборов документов, которые изданы с такими ляпсусами, что бесполезны даже для тех, кому предназначены — для топографов и генеалогов. А он все таки настаивает, чтобы в его библиотеке скапливались сочинения европейских писателей средних веков исключительно из тщеславного удовольствия вписать их в свой каталог. Я безмерно устал от этого».Боюсь все же, что правдивый, но несколько напуганный и педантичный мистер Мэдден создал у читателя однобокое представление о Мидл-хилле и его хозяине. Объективности ради следует дополнить наши впечатления о Мидл-хилле некоторыми другими свидетельствами — благо документальная публикация Манби предоставляет возможности для этого. Как бы то ни было, после аукциона Гебера скандал получился довольно громкий. Филипс немедленно дал объявление в газете «Морнинг пост» о том, что готов предоставить возможность всем ученым, имеющим соответствующие рекомендации, знакомиться с рукописями в Мидл-хилле. Он и в самом деле оказывал гостеприимство тем исследователям, которые стучались в его дом, а таких становились все больше, потому что росла и сама коллекция Филипса и слава ее.
В 1840 г., узнав, что у Филипса хранится неизданная библиография «Американы» (составленная А. Номером *), в Мидл-хилл явился американский профессор Джон Спаркс. Впечатления его, как ни странно, прямо противоположны пессимизму Ф.Мэддена. Ему понравился Мидл-хилл и поразил масштаб собирательской деятельности Филипса, даже бытовых неудобств он, кажется, не заметил, очарованный обходительностью хозяина.
«Он вложил в мою руку каталог,— пишет Спаркс,— и сказал, что цель его состоит в распространении знаний и что я могу копировать любую принадлежащую ему рукопись. Много лет в его доме существует частная типография, и он уже напечатал несколько томов, в основном об английских древностях… Большую часть дня я провел в изучении рукописи А. Номера. Первый том — первоначальный набросок, остальные — работа в таком виде, в каком он ее завершил; всего 1600 листов, убористо исписанных рукою автора. Это список сочинений, относящихся к Америке, какие только автор мог отыскать на разных языках. Тут же справочные данные о библиотеках, в которых эти рукописи находятся, и о книгах, где эти работы упомянуты… Сэр Томас разрешил мне взять рукопись с собой в Лондон, чтобы я мог снять с нее копию… Потом он познакомил меня с мексиканскими материалами». Получается не столь уж мрачная картина — невеЖественный «пергаменоман», как выясняется, мог быть и благожелательным меценатом; запутавшийся в собственном книжном имуществе безумец вдруг оказывался здравомыслящим библиофилом.
Однако предоставим сцену другому ученому, на этот раз французскому историку Жан-Луи Альфонсу Гюйяр-Бренолю, опубликовавшему в 1848 г. статью «Научная экскурсия в Мидл-хилл». Филипс знакомил посетителя с французским, голландским, швейцарским фондами коллекции (по-видимому, достаточно четко отделенными друг от друга) . Переночевав в таких же условиях, как Мэдден, Гюйяр-Бреноль наутро получил от Филипса ряд интереснейших документов по истории Франции, совершенно неведомых парижским специалистам. Затем сэр Томас принес несколько томов, переплетенных с особенным старанием. «Здесь кое-что поважнее»,— сказал он. «Я раскрыл их,— пишет Гюйяр-Бреноль,— и увидел письма Наполеона 1 маршалу Нею времен ужасной кампании 1813-1814 гг., написанные рукой секретаря и собственноручно подписанные императором литерой N. Первые были помечены «Трианон» и «Сен-Клу», последние — «Реймс» и «Арси-сюр-Об» — в них рассуждал он о том, как будет защищать каждый дюйм французской земли от врагов. Думаю, ничто не могло дать более ясного представления о его военной изворотливости, гибкости его ума и твердости его души, чем эти письма, тогда еще не опубликованные. Письма были пронумерованы, но нескольких не хватало. «Я бы дал любую цену за недостающие,— воскликнул Томас Филипс с энтузиазмом.— Наполеон — зеркало мира. Этим человеком я восхищаюсь». Я встал и протянул ему руку. Такая оценка из уст англичанина вызвала у меня слезы». Французу, как и американцу, и дом показался просторным, и дочери очаровательными, а уж библиотека — райскими кущами.
Наконец, позже многих других, в 1865 г. сэра Томаса (уже в новом его жилище, о котором будет рассказано) посетил немецкий ученый Леопольд фон Ранке. Возвратившись домой, он писал Филипсу: «Вы собрали у себя изумительные рукописи чуть ли не всех народностей и на всех языках. Но вы сделали нечто большее. Когда я назвал вам некоторые важные рукописи, которые до той поры не мог отыскать ни в Британском музее, ни в Управлении государственных бумаг, вы любезно пригласили меня к себе домой. Мы с сыном гостили у вас три недели с необычайной пользой для нашей научной деятельности».
Свидетельства восторженных визитеров можно было бы без труда умножить: Филипс переписывался с французским писателем-библиофилом Проспером Мериме; копировать документы Испанской академии приезжал к нему Паскуале де Гайянгос; античные материалы изучал крупнейший в XIX столетии специалист по истории Рима Теодор Моммзен… И как хотелось бы на этой мажорной ноте завершить хотя бы вторую главу, но вот беда: в последние десятилетия жизни Филипс проявлял яростную религиозную нетерпимость, он ни под каким видом не пускал на порог своего дома приверженцев католической религии. А это, согласитесь, уже означало, что о действительно свободном доступе к научным богатствам Филипсианы говорить не приходится.
Однако давайте на время расстанемся с сэром Томасом — перед большими неприятностями, которые его ожидают. Тем более, что сейчас он будет занят: к дверям Мидл-хилла решительной походкой направляется какой-то странный человек с кудрявой, черной как смоль шевелюрой, густыми бакенбардами, эспаньолкой и пронзающим взглядом черных красивых глаз. Он пытается объясниться с сэром Томасом на странном «волапюке» — смеси нескольких европейских языков. Не будем мешать их беседе.

* Homer А. (1758 — 1806). Bibliotheca Americana.

 

admin1830-ебиблиоманыбиблиофилырукописисобирательствоКунин
Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ. Глава вторая. Часть 3. Когда Филипс задумывал свой гигантский библиофильский план, он вовсе не стремился к «библиотафии» — вечному погребению книг. Напротив, он мечтал превратить Мидл-хилл в культурный очаг, в книжное святилище, куда как паломники стремились бы лучшие умы...