«Если вы в самом деле надеялись видеть мои рукописи в Оксфорде, вы бы подпрыгнули от восторга…»

Кунин В.В. Поучительная история о сэре Томасе Филипсе и несравненной ФИЛИПСИАНЕ.
Глава четвертая,
в которой Томас Филипс продолжает борьбу, подводит итоги и завершает путь

В новом доме, покупка которого едва ли не разорила Филипса, постепенно возрождались памятные нам порядки старого доброго Мидл-хилла. Все прибывали покупки; все меньше оставалось места; все чаще старику приходилось трудиться круглосуточно, чтобы заполнять если не каталог, то хоть инвентарную опись. Книги годами не расставлялись на полках, и подчас разные тома одного и того же сочинения томились в долгой разлуке. У сэра Томаса слабели глаза; рукописи он теперь скорее узнавал наощупь, чем по заглавиям; его терзали приступы подагры. Вслед за старшей дочерью его покинула младшая — Кэтрин вышла замуж за мистера Фенвика, священнослужителя англиканской церкви. Средняя дочь Мэри отдала руку и сердце некоему мистеру Олкотту, человеку, наверное, необычайно кроткого нрава, поскольку Мэри, единственная из дочерей, помогала отцу в библиофильских трудах и после свадьбы. Что касается миссис Филипс, то, обнаружив во время одного из своих редких наездов домой на туалетном столике записку: «Элиза! В моих пожилых годах я вынужден экономить каждую минуту, и поэтому я решил полностью занять Матильду (горничную миссис Филипс.— В. К.) делами библиотеки», она покинула Серлистэйн-хаус окончательно. В последние годы Филипс, надо отдать ему должное, пытался найти библиотекаря, назначая за это 200, потом даже 300 фунтов в год. Он искренне думал, что более почетного, выгодного и развивающего умственные (и физические!) силы занятия отыскать невозможно. Старый приятель Мэдден советуется с ним в письме, куда бы определить сына — во флот или, может быть, в колониальную службу? Филипс отвечает с подкупающей непосредственностью: только библиотекарем в Серлистэйн-хаус! Уставший от жизни, интригами молодых карьеристов отстраненный от службы, потерявший любимую жену, Мэдден жалуется старому сопернику, ища сочувствия. Филипс предлагает Мэддену единственный выход: определиться библиотекарем в Филипсиану! Таков уж был этот человек.
Никто не мог бы ответить с точностью на вопрос о том, каковы же были реальные размеры коллекции к концу жизни собирателя. Каталог, который напечатал сам Филипс (только фонда рукописей), доведен до № 23837*; инвентарная опись, которую он вел с помощью дочерей, охватывает № 1 — 36 000. Но вот аккуратности сэру Томасу не хватало (равно как и времени): вначале под одним номером записывались сотни документов — лишь бы корешок у них был общий; и, наоборот, коллекция документов общего происхождения нередко разбросана по разным номерам (кое-что при этом записано дважды). Современные эксперты количественно оценивают Филипсиану так: 60 тысяч рукописей и 50 тысяч печатных книг. И уж совсем невозможно определить ее цену материальную. Филипс хранил все чеки, все счета книгопродавцев, но многое покупалось без всякого оформления; вместе с тем порой включенные в счета названия возвращались назад, потому что Филипс браковал, как говорят англичане, «эдишн энд кондишн», т. е. издание и сохранность экземпляра. Всякая цифра тут выглядит догадкой — не более. И все же приведем наиболее распространенный вариант: Филипс затратил на библиотеку 250 тыс. фунтов, или по 5 тыс. в год на протяжении 50 лет. Он делал не менее 40 покупок в неделю. Что касается изменений масштаба цен и стоимости коллекций в последующие десятилетия, то эти цифры баснословны. О них мы еще будем иметь случай поговорить.

История библиофильских завещаний свидетельствует о том, что щедрость библиофила нередко странным образом изменяется обратно пропорционально времени. Если в молодости и даже в зрелых годах собиратель готов все безвозмездно завещать общественности или государственным учреждениям («нации», как говорят английские библиофилы), то в старости эти планы как-то затухают, тускнеют и подчас кончаются либо документом о «последней воле», оставляющим имущество в семье, либо распродажей библиотеки. Проектов расставания с библиотекой у сэра Томаса Филипса в разное время было множество.

Если упоминавшееся завещание 1819 г. всерьез принимать не стоит, то уже в 1827 г. Филипс, прижатый обстоятельствами и кредиторами, вступил с оксфордской Бодлеаной в переговоры, представляющие определенный интерес. Верный своему обычаю, он обратился к руководству Оксфорда с письмом-меморандумом:

Сэр Томас Филипс, стремясь обеспечить для своего собрания манускриптов еще при жизни своей (он умер через 45 лет  — В. Х.) надежное хранилище и предпочитая Бодлеану, которой, по его мнению, менее всех других библиотек грозит пожар, равно как и руководствуясь желанием увеличить богатства родного университета, предлагает кураторам библиотеки Бодлеана приобрести его рукописи.

Вся коллекция стоила сэру Т.Ф. около 50 тыс. фунтов, но он готов расстаться с нею во имя процветания родного университета за 30 тыс. фунтов при условиях:
1. что означенному сэру Т. Ф. будет поручено неограниченное управление библиотекой Филипсиана на протяжении всей его жизни;
2. что в четырехугольнике Бодлеаны ** будет выделен для хранения этой коллекции особый зал и что она не будет ни в коей мере связана или перемешана с другими коллекциями;
3. что любую рукопись или книгу, которую сэр Т. Ф. найдет нужным перепечатать или показать кому-либо, он получит право взять из хранилища Бодлеаны в Мидл-хилл, или в Лондон, или туда, где будет находиться сам (исключая поездки на континент); при этом он должен будет оставить записку, что такая-то рукопись или книга взята им;
4. что сэр Т. Ф. может быть допущен к своей (так своей или Оксфорда — В. К.) библиотеке в любую минуту и для этой цели ему будут вручены ключи от всех помещений, ведущих к хранилищу Филипсианы, равно как и ключ от самой библиотеки, но при этом ему не раз решается являться туда с лампой или со свечой;
5. что собрание это сохранится вечно как единое целое под названием «Библиотека Филипсиана»;
б. что никакому лицу или группе лиц не будет разрешено вмешиваться в управление коллекцией и ее устройство за исключением периодической (раз в три года) инспекции кураторов Бодлеаны с единственной целью — убедиться, что книги на месте;
7. что лишь после кончины сэра Т.Ф. библиотека может быть перемещена в другой зал, где ею удобнее будет пользоваться, но и в этом случае она будет сохранена как единое целое;
8. что кураторы дадут разрешение на устройство в помещении Филипсианы автономной обогревательной системы;
9. что кураторы разрешат присоединить ту часть коллекции Меерманна, которая находится в общем фонде Бодлеаны, к той главной ее части, которая собрана сэром Т. Ф., и что в дальнейшем путем покупок будет сделана попытка восстановить это собрание в его первоначальном виде.

* Неказистая внешне, редкая теперь книга «Catalogus Librorum Manuscriptorum ш Bibliotheca D. Thomas Phillipps. Bart», in-folio, 436 р. — представляет первостатейный интерес для историка культуры. На нее есть ссылки во многих публикациях.
** Библиотека в Оксфорде представляет собой прямоугольник зданий с внутренним двором.

Легко представить себе, какое впечатление произвела в Оксфорде эта единственная в своем роде и неповторимая декларация} Частное лицо лихо распоряжалось университетским учреждением и требовало за это 30 тыс. фунтов! Однако не возникло ли у вас ощущения, что сэр Томас затеял все это с единственной целью — библиотеку не продавать7 Нужно было обладать необычайной наивностью и небывалым напором, чтобы воспринимать собственные предложения всерьез. Кстати, и коллекция в 1827 г. составляла примерно пятую часть того, чем она стала впоследствии, и не была еще столь поразительным библиофильским явлением, как в начале 70-х гг. Видно, даже сэр Томас понимал нереальность предложения и старался придумать пункты позаковыристее, чтобы спровоцировать отказ. Соответствующий ответ не замедлил последовать. Руководство Оксфорда в безукоризненно вежливом тоне разъяснило «дорогому сэру Томасу», что университет доселе свободно распоряжался покупаемыми коллекциями; другое дело – коллекции, приносимые в дар, в этих случаях воля дарителя выполняется пунктуально; к тому же и просимой суммы у Оксфорда не имеется.
Получив этот легкий щелчок, сэр Томас вовсе не отчаялся. Он вскорости (1833) вступил в переписку с Британским музеем, сообщив, что его собрание насчитывает примерно 8 тыс. томов и 20 тыс. документов.

«Вы выразили мысль,— писал сэр Томас,— что я должен быть доволен, если моя библиотека окажется в Британском музее. Едва ли кто-нибудь ожидает, что я отдам ее бесплатно после того, как затратил на нее огромные суммы. Но я готов передать коллекцию в музей, если нация заплатит мои долги…»

Дело было именно в долгах — Филипсу временами казалось, что он безнадежно увяз, но каждый раз провидение оказывалось на его стороне и о передаче Филипсианы можно было временно позабыть. Даже предложенные музеем 60 тыс. фунтов его уже не соблазнили.
Вскоре Филипс стал включать в свои открытые письменные предложения и в тайные до времени завещания пункты о Холливеле и католиках: он предлагал или завещал рукописи Уэльской библиотеке, снова Оксфорду и т. д. с условиями, что в течение ста лет (пока будет жив Холливел — Филипс, видно, считал его потенциальным долгожителем) они останутся за семью замками, но и после этого к ним не прикоснется ни один католик. Однако завещания переделывались, а предложения отвергались.
Так шло до начала 60-х годов, когда молва о библиотеке в Мидл-хилле стала всеобщей, и в Британском музее поняли, что со строптивым баронетом надо бы как-то поладить, чтобы Англия не потеряла истинно великое культурное достояние. Собственно, первым понял это глава Отделения печатных книг Антонио Паницци. А поняв, решил для начала польстить тщеславию уорчестерширского баронета и ввести его в совет попечителей Британского музея. Первое извещение о своем плане Паницци послал Филипсу строго конфиденциально, стараясь обставить все возможно торжественнее и таинственнее. Ответ Филипса его удивил. Сэр Томас выражал недоумение: почему Британский музей давно не привлек его к руководству — это была бы прямая выгода для музея, но и теперь он, сэр Томас, не отказывается от этой чести.
Паницци серьезно ошибался, если предполагал, что Филипс будет тихим и послушным членом совета, станет подписывать бумаги и в благодарность за оказанное доверие завещает свою грандиозную Филипсиану нации. Как бы не так — чуть ли не на другой день после избрания он направил совету попечителей разнообразные предложения и замечания.
Одно из них заслуживает особого внимания, не потеряло своей актуальности и поныне, и мы намеренно выделяем его крупным шрифтом: сэр Филипс рекомендовал музею обратиться к правительству с призывом заключить между европейскими странами ПАКТ О НЕНАПАДЕНИИ НА БИБЛИОТЕКИ. Эта гуманистическая идея по тому времени была просто отличной и, при всей ее утопичности, должна быть поставлена ему в заслугу.
Остальные его проекты более частные, но отнюдь не бесполезные: в 1862 г. он предложил оборудовать читальный зал Британского музея и книгохранилище телеграфной связью для ускорения доставки книг (осуществлено в 1930 г.); ввести должность лекторов-гидов для экскурсантов (осуществлено в 1911 г.) и т.п. На заседания он демонстративно не являлся, все дела вел по почте из Мидл-хилла, а когда совет попечителей без объяснения причин отверг его требование переплести все книги, выдаваемые в читальный зал, в матерчатые переплеты вместо сафьяновых, направил жалобу премьер-министру (8 июня 1862 г.) . Из канцелярии премьера пришел уклончивый ответ, и сэр Томас впал в совершенное неистовство, обвинив Антонио Паницци во всех смертных грехах. К тому же ведь Паницци был католик, и Филипс вскоре публично заявил, что этот отвратительный тип специально проник в национальное книгохранилище Великобритании, чтобы отыскать там документы, компрометирующие Ватикан, и тайно эти бумаги уничтожить. Однако, мол, подлые замыслы агента католицизма обречены на провал, поскольку важнейшие документы, изобличающие папский двор в фальсификации выборов пап, хранятся не в Лондоне, а — вы догадались —…в Мидлхилле.
В том же 1862 г., как на грех, произошел эпизод, навсегда положивший конец отношениям Филипса с музеем. Ненавистный Джеймс Холливел продал музею за 400 фунтов 68 ранних английских иллюстрированных брошюр с народными сказками и стихами. Филипс отозвался, не мешкая, письмом на имя председателя совета: «Дорогой сэр! Неужели вы приобрели для музея эти бесполезные книги у Джеймса Орчарда Холливела?

Не верю ни единому его слову! Не может быть, чтобы он израсходовал на каждую из них по 8 фунтов. Как член попечительского совета, я требую исчерпывающих объяснений по этому поводу». Ему сообщили, что вопрос о покупке давно согласован и пересмотру не подлежит, «музей не хотел бы также входить в обсуждение черт характера мистера Холливела».

При таком транжирстве, возразил Филипс, музей уже давно обязан был предложить по меньшей мере полмиллиона фунтов за Филипсиану! Он грозил обратиться к парламенту, но, передумав, написал в казначейство жалобу на то, что Британский музей купил у ничтожного человека ничтожные книжонки по 8 фунтов за каждую, хотя любая из них не стоит и двух шиллингов. Казначейство вмешиваться не пожелало.

Тогда Филипс нанес последний удар:
«Джентльмены! Когда вы оказали мне честь, избрав меня сопопечителем музея, у меня была мысль со временем передать мои коллекции этому учреждению безвозмездно. Но пораженный полной неразберихой, царящей в библиотеке Британского музея, я заколебался в этом своем решении. У меня создалось впечатление, что музей задыхается от обилия выделяемых ему субсидий. В таком случае почему бы и мне не запросить подороже, как делают другие почтенные ученые мужи?».

На этом переписка обрывается. Тонкая дипломатия и диалектический ум Антонио Паницци, натолкнувшись на полное отсутствие таковых у сэра Томаса Филипса, потерпели жестокое поражение.
Итак, Британский музей как возможное место вечного хранения Филипсианы полностью себя скомпрометировал в глазах ее владельца. Филипс попытался было снова связаться с Оксфордом. Вроде бы обо всем договорились, осталось согласовать конкретные детали. И тут сэр Томас выдвинул неожиданное требование: его, Филипса, должны назначить главным хранителем всей Бодлеаны, а нынешнего (и многолетнего) хранителя-мистера Х. Кокса его первым помощником. Кокс, хотя и принял это за шутку, с грустью писал: «35 лет мы пытаемся удовлетворить ваши требования, но тщетно». Однако сэр Томас и не думал шутить:

«Если вы в самом деле надеялись видеть мои рукописи в Оксфорде, вы бы подпрыгнули от восторга, когда я предложил стать первым библиотекарем Бодлеаны с тем, чтобы вы оставались вторым».

Кокс не подпрыгнул, и дело расстроилось.
Шел уже 1867 год. Нужно было искать какой-то принципиально иной выход. Филипс задумал новый гигантский план: превратить Серлистэйн-хаус в национальное учреждение, где вечно хранились бы памятники культуры, к которым имели бы доступ ученые разных стран и народов. С таким предложением сэр Томас обратился к только что вступившему в должность премьер-министру Великобритании Бенджамену Дизраэли, с отцом которого, известным писателем и библиофилом, он некогда был дружен. Тот проявил интерес к необычной идее:

«Вы правы, говоря, что мой отец высоко уважал Вас и ваши приобретения, я часто слышал его слова о том, что в конце концов Ваше имя и Ваши коллекции встанут в один ряд с Томасом Бодли. Я унаследовал это отношение к Вам и имею честь заверить от имени правительства Ее Величества, что в любом случае мы будем способствовать исполнению Ваших благородных намерений. Если необходим парламентский акт, я попытаюсь лично провести его через палату общин».

Филипс было приободрился и возгордился. Но трудности оказались неисчислимыми. Королевские юристы, естественно, пожелали познакомиться с правилами пользования будущей национальной сокровищницей рукописей, а также подсчитать суммы, которые понадобятся на ее содержание. Но баронет не захотел даже принять их. «Я не вижу необходимости,— писал он Дизраэли,— консультироваться со знатоками права, поскольку, я полагаю, парламент издаст закон специально по данному конкретному случаю. Я предлагаю сделать мою библиотеку навсегда доступной для публики (с некоторыми исключениями и по истечении определенного времени) . Я выработал конкретные правила и думаю, что акт мог бы быть сформулирован примерно так:

«Поскольку сэр Томас Филипс желает, чтобы его коллекция рукописей и печатных книг оставалась неразрозненной в течение пятисот лет, настоящим актом устанавливается, что библиотека будет действовать на основании правил и инструкций, которые будут определены сэром Т.Ф. в его завещании; упомянутая библиотека будет поддерживаться на фонды и средства, которые назначит сэр Т.Ф. и которые решением парламента не подпадут под действие налога на «мертвую руку» *, равно как и любого другого законодательного акта (в настоящем или в будущем), лимитирующего имущественные взаимоотношения. Сим актом устанавливается также, что в знак поощрения благородного поступка основателя занимаемые библиотекой помещения и земельный участок также освобождаются от налога на имущество, от подоходного налога и от местных обложений всех видов…»

«Я надеюсь, что это встретит ваше искреннее одобрение»,— без малейшего чувства юмора писал Филипс премьер-министру.

В ответе, выдержанном в парламентском тоне, Дизраэли дал понять, что парламентский акт не может быть основан на подобных условиях:

Конфиденциально
Даунинг-стрит 18б7
декабря, 17.
Дорогой сэр Томас!
Я тщательно обдумал ваше благородное предложение, касающееся вашей библиотеки и коллекций, и, хотя я с особой симпатией отношусь к вашим намерениям, я не могу, в рамках моих полномочий, предложить парламенту сотрудничать с вами в осуществлении плана, который вы ныне предложили.
Палата общин, я убежден, никогда не признает и не утвердит акта о доверительной собственности **, получаемой по завещанию, которое либо не составлено, либо может быть изменено в любую минуту до вашей кончины. Парламентарии никогда не санкционируют — я заранее знаю это — создание учреждения, все основное имущество которого, условия дара, земля и расходы по поддержанию помещений будут изъяты из-под «мертвой руки». Подобный прецедент неизвестен парламенту.
Мне жаль, что я вынужден чинить препятствия на пути осуществления проекта столь глубокого и столь достойного одобрения, как ваш; вы сделали мне честь, проконсультировавшись со мною, но я бы никогда не решился обманывать вас и создавать ложные иллюзии.
Если я могу быть еще чем-нибудь полезен, я всегда к вашим услугам. В надежде, что вы выздоравливаете от ваших недугов, остаюсь преданный вам Б. Дизраэли.

* «Мертвая рука» (mortmain) — неотчуждаемое право собственности на недвижимость, облагаемую, однако, большим налогом.
** Специальное законодательное распоряжение, предусматривающее уплату долгов, обременяющих какое-либо имущество, завещанное государству.

 
Филипс не любил, чтобы последнее слово – даже в разговоре с премьер-министром — оставалось не за ним. Он отправил на Даунинг-стрит длинное разъяснение о «мертвой руке», утверждая, что этот акт был принят когда-то исключительно в пику монастырям, чтобы имущество не скапливалось в руках людей, «собирающихся вместе для необузданной и бесполезной жизни». В данном случае, как полагал Филипс, консерватизм законодательства приведет к потере Англией огромного культурного достояния. Премьер-министр на этот раз деликатно промолчал.
До последнего биения сердца сэр Томас Филипс не прекращал борьбы. Он искал европейское правительство, не связанное столь «мелочными» законами или готовое пренебречь ими. Первым адресом был Берлин, но там испугались, едва взглянув на бесконечный список условий и оговорок. Уже совсем незадолго перед смертью у него возникла мысль передать коллекцию для устройства библиотеки в Норвегии; там, как писал Филипс, «библиотека должна быть расположена в 10 — 15 милях от столицы или торговых городов в здании из камня, железа или цинка без единого куска дерева, чтобы избежать малейшего риска пожара…»
Не сомневайтесь — варианты множились бы и множились, но ведь естественной силой вещей какой-то из них должен был стать последним. Такой текст завещания (после 50 лет раздумий, колебаний и перемены замыслов!) был подписан 1 февраля 1872 г. со всеми формальностями, в присутствии юристов, будущих опекунов и т. д. Собралась, разумеется, и вся семья (кроме Холливелов). Генриетта умоляла отца разрешить ей прибыть за последним прощением — он отказал. Муж младшей дочери Кэт, преподобный Фенвик предложил Филипсу помолиться вместе с ним у врат иного мира. «Я сам за себя помолюсь»,— был ответ.
7 февраля Филипс умер. 20 февраля Холливелы обратились к королеве с петицией о перемене фамилии (вспомним завещание Филипса-деда)— указ последовал в марте.
Старый Мэдден записал в дневнике 8 февраля: «В «Таймс» прочитал я сегодня утром объявление о кончине сэра Томаса Филипса в Серлистэйнхаусе — на 80-м году жизни. Я не поражен и, по правде говоря, не убит горем — очень уж недружелюбным было отношение его ко мне в последние годы. Из любопытства мне хотелось бы знать, как распорядился он насчет своих рукописей и нашел ли способ предотвратить их распыление. Не удивлюсь, если его завещание будет юридически оспорено».
10 февраля 1872 г. журнал «Атенеум» поместил некролог, написанный в восторженных тонах: покойный был назван не только достойным ученым, но и «одним из образованнейших людей своей эпохи». Автором некролога был известный знаток, Шекспира, член всевозможных научных обществ, знаменитый коллекционер Джеймс Орчард Холливел.

Comments are closed.